В мае 1941 года мой папа, А.В. Сергеев, окончил Харьковский мединститут и был распределён в Читинскую область в горбольницу Балейского района. «Больница» представляла собой небольшой барак, где раньше располагалась медсанчасть, и даже по меркам того времени условия для нормального стационара были так себе.
За короткий период забайкальского лета папа (он был назначен замглавврача, но потом практически сразу начал исполнять обязанности ушедшего на фронт главного) сделал две вещи, которые не просто превратили горбольницу в Балее действительно в больницу, уже зимой разместившую в 1,5 раза больше коек, чем в принципе было рассчитано, но и определили дальнейшую его судьбу. Две вещи – это полноценное котельное отопление и подсобное хозяйство: огород, курятник. Потому что можно иметь врачей и операционное оборудование, но если в палатах на окнах лёд, а медперсонал и больные полуголодные, о каком лечении может идти речь?
В итоге в первую же военную зиму больница в Балее вышла на образцовые показатели по выздоравливаемости, а папа за организаторские способности был сразу назначен заведующим Балейским горздравотделом и с 1942 по 1944 год работал уже на должности главврача больницы. С зимы 1941 года он неоднократно подавал в облздравотдел рапорты с просьбой о переводе в армию (его родной брат прошёл всю войну с июня 1941-го по май 1945-го и встретил победу в Кёнигсберге в звании майора и в должности командира 896-го отдельного сапёрного батальона). Но папа в армию так и не попал, решение об отказе в мобилизации принималось на уровне высшего партийного руководства области: там считали, что на А.В. Сергееве держится всё здравоохранение важного района. Балей – это ведь золотодобыча, а золото обеспечивало лендлиз.
Охотиться папа всерьёз начал тоже в Забайкалье. Там охота была совершенно обычным занятием, среди мужского населения охотились и рыбачили практически все, не исключая и врачей. Ведь охота и рыбалка были значимым источником пропитания. Первым папиным ружьём была курковая «тулка». Патроны снаряжал сам. Или он где-то прочитал, или кто-то объяснил ему на словах, как это делать, но про первую свою охоту он рассказывал: «Подкрадываюсь я в камыше, в пяти метрах взлетают утки – бах! Бах! Утки улетают, я опускаю ружьё, а из стволов что-то в воду сыпется: буль-буль-буль… Дробь! Вместо пыжей натолкал газеты, вот дробь и перемешалась с порохом – что прокладки-то нужны, никто не подсказал». Потом как-то зимой он второпях не заметил, как ткнул эту «тулку» стволами в снег, и после дуплета стволы подуло. Не сильно, но, если присматриваться, было заметно. Старшие товарищи посоветовали продать это ружьё (16-го калибра) через комиссионку, а папе подогнали по случаю бельгийский «браунинг» 12-го калибра – самое популярное в Забайкалье охотничье ружьё того времени.
