Так могла бы называться какая-нибудь торговая фирма при царе Горохе, но история будет гораздо любопытнее: Пришвин – глазами Льва и Петра, сыновей.
Михаил Михайлович Пришвин (критики пишут, «канонизированный в советской литературе как „певец природы“») – как много в этом звуке для любителей охотничьей литературы. Он (Пришвин) – признанный корифей, «великий Пан» (так его окрестил друг-критик Р.В. Иванов-Разумник). Некоторое время назад я уже писал биографию елецкого прасола, стараясь сохранять объективность. Сейчас задача усложнилась, ведь надо рассказать о том, что предпочитал не выпячивать, умалчивать сам Михаил Михайлович к концу жизни. У Пришвина сложился образ путешественника, охотника, бывалого человека. И действительно: поездил он на своём веку достаточно. Только старался не говорить Михаил Михайлович, что всегда его сопровождал кто-то из сыновей – Лев или Пётр. И ведь была же первая семья, милая жена (из народа) Ефросинья Павловна Смогалёва, родившая сыновей.
Агрономическое прошлое и лекции по философии повлияли, конечно, на стиль письма молодого литератора. Брошюры о картофеле, лугах, ловле раков (сколько ещё не учтено ранних трудов Пришвина?) порой находятся у антикваров, но не пользуются популярностью у библиофилов: не почитаешь – скучно. Верно, Пришвина-писателя родили этнографические поездки по Русскому Северу по заданию знаменитого Ончукова; там дотошность учёного, умение скрупулёзно записывать услышанное, стенографировать, обрабатывать помогли появлению «В краю непуганых птиц» – книги, очень сильно напоминающей этнографические записки, нечто вроде трудов С. Максимова, много писавшего о Севере.
Е.П. Пришвина
Но Пришвин привнёс в книгу художественность, а «зацементировало» расплывчатый сюжет пришвинское эго, которое будет расти от книги к книге. Авторское «я» – такое особенное у Михаила Михайловича, очень своеобразное: дерзко-наивное на раннем этапе, у позднего Пришвина это «я» низведёт достоинства. Прелесть первых книг Пришвина – в открытом взгляде путешествующего, ожидании чуда и свежести… Потом будет заигрывание с читателем, стилистика. Публикация «тайного» дневника писателя, хотя с этим, наверное, не согласятся современные пришвиноведы, больно ударила по Пришвину: наряду с важным очень много шелухи и мякины, интимного, неприятного самосозерцания, запоздалого сведения счётов с литераторами-покойниками… И уже из песни слова не выкинешь.
Молодым Пришвина запомнили немногие (кому интересен начинающий литератор, которому почти сорок лет в обед, когда литература переживает Серебряный век). Ярче других мемуары А.М. Ремизова: «Однажды пришёл к нам на Таврическую взволнованный, живописный его зачёс над плешью встал гребнем, как в старину в искушениях изображались бесы, глаза вытаращены, как у кота, – я подумал, не беда ли стряслась с его любимой собакой?» Шутники Ремизов и Иванов-Разумник, звоня по телефону Пришвину, кричали кто во что горазд: первый – «чуф-ши» (тетеревом), второй – «пить-пильвить» (перепелом). А какой-то поэт-шутник написал: «Родом из Ельца, / Вырос в доме купца. / Известный прозаик. / Пишет про заек».
Е.П. и М.М. Пришвины на привале
Больше тридцати лет писал Михаил Михайлович, живя с Ефросиньей Павловной, – а это «В краю непуганых птиц», «За волшебным колобком», «Чёрный араб», «У стен града невидимого», «Славны бубны», «Кащеева цепь», «Мирская чаша», «Родники Берендея», «Башмаки», «Жень-шень», «Берендеева чаща», «Неодетая весна», все лучшие охотничьи рассказы. При невыносимом быте, плохой жене – не напишешь таких книг. Вырастил Пришвин, не без греха, сыновей-помощников. Педагогические эксперименты Михаила Михайловича над собственными сыновьями не дали желаемых результатов, часто он, отец, бывал разочарован, взбешён и самоунижен. А ведь он предлагал детям быть равными с ним. Но разве так можно? Отец и сын – повеление и покорность. О сыновьях он думал до самой смерти, правда больше в письменном виде, в «тайном» дневнике. Запись 1950 года: «Первого числа был у меня Петя, и я думал о Лёве, что вот два противоположных существа, и оба вышли из меня, и оба отвечают двум сторонам моего существа».
Лёва и Петя («Их зовут Лёвка и Петька, оба умирают в лесах на охоте. Я с толком воспитал в них эту страсть…») – Михалычи: один на некоторое время стал литературным секретарём отца (Лев Михайлович Алпатов – журналист, фотограф, неудавшийся литератор), другой – помощник в охотах и путешествиях, в натаске собак, пристрелке и ремонте ружей (Пётр Михайлович Пришвин – зоотехник, впоследствии – начальник Заболотского охохозяйства). И мне очень хочется показать Пришвина как бы глазами его сыновей. Поверьте, это весьма интересно!
Петя – Пётр-камень, по мнению отца, – сопровождал Михаила Михайловича в путешествиях по Беломорканалу, на Соловки и Хибины, по Уралу, в Вологду и Архангельск, сплавлялся по Пинеге, блуждал по ярославским лесам, исследовал Кабардино-Балкарию (иными словами – участвовал почти во всех поездках Пришвина). С чего начал книгу об отце Пётр Пришвин? Конечно, с рассказа о матери. Это справедливо, ведь Михаил Михайлович, уйдя к молодой жене, очень быстро забыл свою Берендеевну, Павловну – ту, кого боготворил, у кого записывал истории и учился народной речи. «Моя мать, Ефросинья Павловна, в девичестве носила фамилию Бадыкина; по первому мужу была Смогалёва.
Родилась в 1883 году в Смоленской губернии, Дорогобужском уезде, в деревне Следово, в многосемейной бедной крестьянской семье». Долгое время именно Ефросинья Павловна была главной помощницей Пришвина в его скитаниях по России, «сопровождала отца в большинстве его охотничьих экспедиций и переездов, беря на себя всю тяжесть их организации, транспортировки, снабжения и питания. И это при наличии уже трёх детей!» И как отметит Пётр Михайлович, вспоминая детские годы: «Мы кочевали как цыгане, нигде не задерживались более двух лет. Лишь в 1926–1927 годах обосновались окончательно в городе Загорске». Влияние жены было ощутимо и в творчестве, за своей Фросей записал Пришвин «Матрёшку в картошке», «Терентия», «Дергача и перепёлку», «Ивана да Марью», «Курицу на столбах» и ещё воз и маленькую тележку.
А когда подросли, стали подменять мать сыновья. Не писатели, кое-какие художественные задатки дети обнаружили. Как метки и точны записки Петра Михайловича, многое объясняющие в поступках и жизни его знаменитого родителя: «В течение всей жизни отец старался избегать малейших неприятностей. Обычный приём его был – поручить кому-либо из близких или хороших знакомых выполнение неприятных дел и переговоров. Вначале это была мать, затем друзья, критики и литераторы, далее жена – Ефросинья Павловна, сын Лев Михайлович и, наконец, „Петька“ (то есть я)».
И такой кусок: «Характер у отца был нелёгкий, во всяком случае, не „ангельский“. Был он несдержан и быстро „срывался“. „Сорвавшись“, кричал на высоких нотах, в бешенстве бросал вещи и хлопал дверьми. Чаще куда-нибудь убегал, выкрикивая оскорбления. Нас, детей, это приводило в панический ужас. Взрывы эти были нередки, большей частью не по серьёзным причинам, но проходили быстро и чаще всего заканчивались „повинной“ отца. Он возвращался и старался загладить произведённое впечатление». Ну, что поделаешь, родителей не выбирают. Но к рассказу Пришвина «Школьная робинзонада» и другим его педагогическим мозгокрутствам после таких признаний относишься с иронией. Зато дети рано начали охотиться.
Петр Пришвин с отцом
Пётр с дядькой (Николаем Михайловичем Пришвиным) ловил перепелов. Потом с отцом стал приобщаться к страсти. «Пороши, как правило, никогда не пропускали, а их до февраля месяца бывает немало. Добывали мы дичи (заяц-русак, беляк, лисица) немало по тем временам, а по нынешним – много. Например, в зиму 1925–1926 годов было отстреляно: отец – 35 штук зайцев и 3 шт. лисы; Лёва – 15 штук зайцев и 1 лиса; Пётр – 37 штук зайцев и 5 штук лисиц. Такие результаты, помимо чисто спортивных целей, служили значительным подспорьем в тощем бюджете семьи. Получал я и „специальные задания“ (в Переславле) наловить к обеду рыбы. При неудаче обед бывал весьма тощим».
В начале века Пришвин «развивает кипучую деятельность на литературном поприще, много и быстро пишет. Собирает материал в своих коротких и длинных путешествиях, порядочно охотится. Маршруты идут в разные стороны России-матушки: Кавказ, Сибирь, север России, Тульская губерния, Орловская, Псковская губернии. Мы, семья, также кочуем „по малому“ кругу в масштабах губерний на крестьянских повозках по страшно грязным дорогам». Приличное ружьё появилось у Пришвина благодаря жене. Денег всегда не хватало., а за модель, пришедшуюся по душе, пришлось бы заплатить 50 рублей! И тогда жена (!) сказала: «Такую сумму накопить невозможно, беги по своим друзьям, занимай и покупай. А то мечта твоя улетит – продадут! А деньги потом наберём, отдадим, заработаем». Было это в начале XX века, Пришвин числился в начинающих, бегал по редакциям, писал корреспонденции в «Русскую мысль» и другие журналы и газетёнки.
М.М. Пришвин с юными читателями
Помнит Пётр Михайлович и аренду дома у поэта С.А. Клычкова в селе Дубровки под Талдомом. В Дубровке «было дано начало охоте с гончей („мастером“-одиночкой), которой отныне папа страстно увлёкся до конца своей жизни и которую описал в многочисленных рассказах. Здесь же, в чертухинских лесах, водился заяц-беляк, хотя на полях встречались и зайцы-русаки. Папа очень увлёкся охотой по зайцам и лисам, она хорошо подходила к его натуре и привычкам. Во-первых, он любил больше подвижные охоты, его организм был взрывного характера, требовал больше физических нагрузок. Во-вторых, при этой охоте, во время перерывов, он обдумывал, а чаще набрасывал в записной книжке свои мысли к будущим очеркам и рассказам. И, наконец, в-третьих: слышал и запоминал прекрасную, образную, щедрую охотничью терминологию, слова и образы, сложившиеся и сохранившиеся с незапамятных времён».
Как дорогих людей, помнил Пётр Михайлович всех рабочих собак: Соловья, Анчара, Пальму, Нерля, Карая, Верного, Ярика… Помните концовку «Анчара»? «Сергея этого вы все знаете, я не стану его называть». Почему-то читатели подумали, что героем рассказа был Сергей Александрович Бутурлин, которому стали приходить письма с вопросом: «Зачем убили у Пришвина собаку?» По воспоминаниям Петра Пришвина, когда отцу приходилось оказываться в одном президиуме с Бутурлиным, «тот, весь красный от злости, поднёс к его носу сжатый кулак и прошипел: „Осрамили на весь мир!“» Оставим за кадром другого знакомого Сергея – поэта Есенина.
Л.М. и П.М. Пришвины на могиле отца (с родными)
Очень много охотничьих историй записал Пётр Михайлович Пришвин: как помогал отцу во время войны, как после войны натаскивал собак, пристреливал и менял ружья (тяжести Пришвин уже носить не мог), как исполнял поручения… Михаил Михайлович, толком не охотясь, не мог избавиться от любви всей своей жизни; в дневнике 1953 года: «По старым охотам знаю, какими прекрасными могут быть последние деньки осени, и чем дальше, тем, кажется, лучше. Но я не знаю, как проводить их без поддержки охоты». Вот такие пироги. А последняя встреча отца сыном такая: «Я посетил отца в Лаврушинском вместе с моей женой Евдокией Васильевной и сыном Колей. Приняли нас в кабинете отца. Он сидел „курчиком“ в уголке дивана, укутанный шерстяным пледом, – как зверёныш, загнанный в угол клетки. Но всё же напоследок сумел скаламбурить. Когда к нему подошла попрощаться жена моя, он спросил: „Ты кто мне?“ – „Сноха, Михаил Михайлович“, – ответила жена. – „А я тебе тогда, значит, снохач“. И озорно улыбнулся. Таким он и остался в моей памяти навсегда…»
Старшего сына назвали Львом (в честь великого графа Толстого). Помню, любопытство подтолкнуло меня написать сыну Льва Михайловича, который любезно ответил (привожу наиболее значительные отрывки его письма): «Уважаемый Алексей Владимирович! Ваше письмо повергло меня в целый ряд размышлений – о моих годах, когда был жив мой дед, и о сегодняшних…. Вас интересует судьба сыновей М.М. Пришвина – попробую рассказать. Мой отец, Лев Михайлович Алпатов-Пришвин, работал корреспондентом и фотографом в журналах „Советское краеведение“, „Смена“ и других.
Пришвин с гостями (Загорск). Фото Л.М. пришвина
Здоровье его было сильно подорвано перенесённым энцефалитом, скончался он от кровоизлияния в мозг в августе 1957 года в возрасте 51 года. В момент кончины он находился в Доме рыбака и охотника на Волге, в Карачарове. Похоронен Лев Михайлович вблизи деревни Селехово у города Конаково. Л.Л. Алпатов». Потом уже я нашёл сведения, что И.С. Соколов-Микитов играл важную роль в конце жизни Льва Михайловича, определив его на житьё к своему племяннику Б.П. Розанову, бывшему директору дома отдыха в Карачарове. Лев Пришвин любил Ивана Сергеевича, называя дядей Ваней. Что теперь прошлое ворошить? Сам Михаил Михайлович ко Льву относился строго, порой с раздражением, хотя во многом сам был виноват, упустив нити воспитания сына в раннем возрасте. Пришвин взял своего Льва на работу секретарём, но скоро разочаровался.
Есть запись 1932 года: «Лёва, устроив квартиру и телефон будто бы для моей работы, не замедлил ввести в неё девицу, не то невесту, не то жену, не то любовницу, и теперь оба сидят за перегородкой, читают вслух, смеются, играют в бляшки: прямо Дафнис и Хлоя, а мне – зарез! Работай они даже за одним столом, погружаясь в дело, как я, но будучи в одном деловом ритме, мы бы не замечали друг друга, а здесь каждую мысль, приходящую в голову, встречает и отпугивает враждебная волна другого ритма. И никакого просвета на будущее, потому что Лёва может работать с грехом пополам на стороне, в конторе, в редакции, не дома … у себя … вот это и ужасно, что у него нет того „у себя“, или внутреннего дома, в котором молитвенно совершается работа писателя. Вероятно, мне придётся метаться между Москвой и Сергиевым в вечном раздражении».
Шарж на М.Пришвина
А Лев Михайлович много фотографировал отца и оставил очень добрые воспоминания о нём: «С ранних лет моей жизни я помню отца, сидящего за столом с пером в руке, со взглядом, устремлённым в окно». У каждого, наверное, за жизнь накапливается много обид и разочарований, но задача любого человека – сохранить в себе доброе начало, стараться не разрушать и низводить, а всегда быть с Творцом и творить (чего бы это ни стоило), не растерять милосердия и душевной чистоты. А обид хватает у нас в этой жизни.
Время (1920–1950-е гг.) было людоедское, и люди извертелись, умудряясь выжить при любой власти и в любых условиях. Всегда писали, что Пришвин не участвовал в коллективных акциях советских писателей. Но вот 1949 год, кинохроника: литераторы подписывают приветственный адрес дорогому другу и отцу – Иосифу Виссарионовичу, вот Николай Тихонов, Илья Эренбург, Горбатов, среди прочего литературного начальства рассмотрел я знакомую лысину. За кадром остаются любопытные истории и анекдоты: Елец 1919 г., расправы казаков над евреями; русская деревня – чернявого Петю мужики обзывают «жидёнком», натравливают на него молодёжь; писательскую семью не приняли односельчане в Следове (под Дорогобужем) – понаехали! да ещё бедные нахлебники (рушится миф о святом русском народе); раздел наследства между сыновьями и В.Д. Пришвиной; работа комиссии по литературному наследию над собранием сочинений – ремарки Н.П. Смирнова и фотографа В.С. Молчанова относительно вдовы…
Похороны М.М. Пришвина
И о чём ещё мне хотелось бы сказать. Вот как легко можно поворачивать факты с боку на бок; то, что вчера было прекрасным, можно сегодня вдруг показать ужасным. Сейчас я часто сталкиваюсь с мнением, что Валерия Дмитриевна Лиорко (Лебедева)-Пришвина стала едва ли не пришвинским соавтором, вдохнула вторую творческую молодость в пожилого писателя, явилась музой… Но, если посмотреть правде в глаза, книги Михаила Михайловича после 1939 года стали как бы жиже, слабей. «Фацелия», «Осударева дорога» (довольно лживая по сути вещь, как ни обзывай её «романом-сказкой»), «Повесть нашего времени», «Корабельная чаща»… Были удачи – рассказы и «Кладовая солнца». Но всё же, всё же, всё же… А К.А. Федин пишет другу Соколову-Микитову в 1949 году: «Неделю назад приезжал из своего Дунина Пришвин в сопровождении жены. Говорили о романе. Ему хотелось бы больше не касаться рукописи: он своё сделал.
Замечания мои он принимает, однако ему приятнее писать, а не исправлять написанное. Но madam, на которую он оглядывается с робостью старого мужа, думает иначе: ей хочется любой ценой (которую заплатит, конечно, муж) превратить поэзию в товар. У меня отчётливое чувство, что я говорю не с ним, а с ней, и в этом вдруг укрепил меня сам М.М., со светлой улыбкой объявив, что поправки в рукописи отлично сделает madam! Она, оказывается, написала в романе целую главу и вообще настолько вжилась в манеру и стиль мужа, что вполне его может заменить, если потребуется! После такого признания его голубка, опустив очи долу, сказала: „Я совершенно в тебе растворилась и перестала существовать как личность. Когда-то ты меня полюбил именно за то, что я обладала самостоятельным вкусом, своей манерой мыслить и видеть. А теперь это всё исчезло“. Он сидел настолько смущённый своей виной перед ограбленной им супругой, что я не утерпел и принялся утешать пострадавшую». Федин, иронизируя, очень точно передаёт некоторые мотивы, потом опубликованные в книге «Ты и я» супругов Пришвиных.
И.А. Новиков (сын писателя А.С. Новикова-Прибоя) описывает две встречи с жёнами Пришвина, случившиеся в разные годы. Какие это разные встречи и люди! «Перед нами стояла пожилая, невысокого роста женщина в тёмно-синем, с белым горохом ситцевом платье, красивыми, мягкими чертами лица, с умными, искристыми, тёплыми глазами. Вокруг её ног, добродушно помахивая хвостами, ходили три охотничьи собаки.
– Ой, Алексей Силыч, это вы? Ах, какая радость ваше пожалованье к нам. Михаил Михайлович дома, пишет, – непривычно, нараспев, с едва заметным оканьем ответила женщина, засветившись вся радушием. – Сейчас я его окликну: Михаил Михалыч, встречай другов.
Отец и Ефросиния Павловна обнялись и расцеловались. И я вспомнил, что он говорил мне об этой одарённой, простой деревенской женщине, ставшей много лет назад женой Пришвина, другом, спутником его странствий, помощницей в преодолении трудностей и невзгод их нелёгкой жизни. Михаил Михайлович обучил её письму. Она была для него, по точному определению их младшего сына Петра, „живым толковым словарём“ и, по всей вероятности, неисчерпаемым источником тем, началом оригинальной формы и пришвинского литературного стиля».
И вот другой портрет: «Валерия Дмитриевна была намного моложе своего мужа, статная, волевая, красивая женщина, темноволосая, с чёрными, пронзительными, чуть холодными глазами. Вопросы задавала редко, временами вступала в разговор, который вела умно и тактично. Во всём проявляла воспитанность и интеллигентность. Пришвины жили в Усолье спокойно и добротно».
Эта сказка сказалась, ей пришёл конец, кто дочитал – молодец. Я до сих пор люблю Михаила Пришвина – писателя, учившего любить мир, природу и охоту. Неизменно доброе чувство, но закрыть глаза на «тайный дневник», передёргивания, разрывания целого на части – не могу. Мир вам, дорогой Михаил Михайлович!
Все статьи номера: Русский охотничий журнал, ноябрь 2025
