Ловушка

Рассказ
Ловушка

Коля Осокин был высокий, молодой, крепкий детина двадцати одного года, сразу после армии, отданный на обучение старому охотнику Сергеичу.

В общем-то, Сергеич был старым лишь по названию, данному ему в Поповском госпромхозе, а на самом деле всего вдвое старше Осокина. Правда, достаточно тяжёлая работа, водка и скверный характер полностью оправдывали эту его характеристику. Ученики у него не задерживались. Он загружал их самой тяжёлой и не всегда нужной работой, присваивал себе большую часть соболей, не давал охотиться в одиночку (что, в общем-то, всегда было заветной целью каждого начинающего охотника). В большинстве ученики не умели, да и не хотели отвечать Сергеичу так, как он того, в общем-то, заслуживал, и Сергеич обретал нахрап, задирался и, чаще всего, просто выживал под конец сезона напарника с зимовья, так что тот покидал его с одной поняжкой и минимумом харчей – лишь бы только дотянуть до посёлка. Соболя, добытые совместным трудом, при таком случае оставались у Сергеича, и тот по возвращении в посёлок не отдавал их напарнику ни при каких обстоятельствах, объясняя, что их поели мыши или что сам ученик остался их должен за ту или иную невыполненную работу.

И прямо сейчас наступал такой момент.

– Живёшь со мной два месяца, а собак кормить так и не научился, – с родительской укоризной подступал Сергеич к Осокину. – Кто ж так делает – налил им горячего по мискам и не дал отстояться, остынуть? Псы – твари бессловесные, пожаловаться мне не могут, а на нас работают, лазают по сугробам… А от горячего у них заворот кишок случается, утомляются они и меньше живут… Меньше живут – значит, меньше соболя найдут, мы меньше денег получим. Ты-то, впрочем, их не заработаешь никогда с таким лодырским подходом.

И в глаза посмотрел Коле с хитроватой улыбкой мудрого и всезнающего мастера Пей-Пей, вынужденного обучать премудростям куосинкай-карате случайно забредшего в его обитель молодого и строптивого разбойника.

Очень Коля хотел взять пешню и огреть своего руководителя вдоль хребта. Но вместо этого Коля зашёл в избу, сунул в рюкзак чайник, заварку, сахар, мешочек сухарей и три банки тушёнки, топорик, пачку патронов и старенькую курковую одностволку ИЖ-17. Прошёл мимо ехидно ухмыляющегося Сергеича и, ни слова не говоря, стал на лыжи и похрустел тающим снегом в сторону голубеющего перевала.

– Себе дороже – с таким разбираться, – подумал он. С другой же стороны, чего он ждал? Уже лет пять практиковал Сергеич такую простую форму рабовладения.

Ловушка

Экономический смысл её был понятен всему отделению госпромхоза. Каким бы никчёмным ученик ни оказывался, всё равно с его помощью Сергеич добывал на треть больше «хвостов», чем если бы охотился в одиночку или делил добытое с парнями по-честному. «Хвостами» он делился с начальником участка, а несогласных с такой формой обучения ждала всего одна вакансия в посёлке – лесоповал.

Ружьё у Николая было своё, одно из самых простых и распространённых, доставшееся ему от какого-то из дядьёв, водивших самосвалы по трассе. Простенький буковый приклад, вытертое до белизны воронение ствола, шейка ложи, перетянутая капроновым шнуром, залитым эпоксидкой. В Поповский госпромхоз синяя изолента доберётся только лет через пять.

Ходу до посёлка было километров сто. Вернее, сто до самого посёлка, а до трассы, ведущей к посёлку, – около семидесяти. Где-то через неделю вертолёт должен был начать забирать охотников с участка, собственно, поэтому Сергеич и усилил нажим: Осокин должен был уйти сам и тем самым зафиксировать свою вину перед руководством.

– Пришлёпнет его кто-нибудь, не такой терпеливый, – совершенно безо всякой злобы подумал Коля. Вроде как надо было подумать о будущем, но не хотелось: шёл март, один из самых прекрасных месяцев в году, сопки сияли отражённым от света снегом, было не очень тепло, но и не очень холодно – градусов так пятнадцать мороза; впереди была накатанная лыжня – путь, проверенный четырьмя такими же страдальцами, – и четыре дня дороги без каких бы то ни было людей. Очень достал Осокина старый охотник Сергеич.

Дорога была простой. Три ночёвки: одна – в переходном зимовье; одна – в избе, оставшейся от лесорубов; одна – в вагончике каких-то то ли бичей, то ли строителей недалеко от трассы. Наст, свет, молодость, хороший характер и прекрасная погода привели Осокина в доброе настроение, и к последнему переходу он практически забыл думать о Сергеиче: впереди был посёлок, баня, старшеклассницы…

А вот вагончик уже перед самым выходом на трассу Осокину не понравился. Дверь была сорвана и висела на одной петле, окна выдавлены, сугробы исхожены крупными, оставленными словно трёхлитровыми банками следами. Медведь.

«Рановато поднялся», – прикинул Коля. Нет, проснувшийся в марте медведь не был редкостью на правобережье Колымы. Но и обычным явлением он тоже не был. Не шатун, но всё равно опасный и непредсказуемый зверь. Вытолкнуло его из берлоги что-то – то ли необычно ранняя оттепель подмочила подстилку, то ли снегоход недалеко проехал, то ли волки ткнулись в чело, полюбопытствовать. А ружьишко у Николая – простейшее, одностволка, и в запасе – пять пуль Бреннеке в папковых гильзах, собственного снаряжения.

Медведь раскурочил вагончик относительно недавно: на гвоздях висели клочья остро пахущей шерсти. Полусломанная панцирная кровать на кривой ноге, полувывороченная из пола печка-экономка. И противный запах нежилого жилья – когда оно ещё вроде жильё, но уже и руины.

Осокин обошёл остатки вагончика. Ружьё наизготовку, курок взведён. Медведем натоптано очень сильно, видно, что долго здесь толкался. И большой. Большой, умный, опасный.

Из-под снега вырвалась мохнатая ветка кедрового стланика – тёмная лапа, усыпанная мгновенно тающим на солнце снегом. Николай вскинул ружьё и чуть не выпалил по ней. Но удержался.

Смеркалось, розовыми мартовскими сумерками. До темноты – довольно относительной темноты в мартовском Приполярье – оставалось около часа. Как раз прибраться в вагончике, печь запалить и поставить чаю. И Коля понял: вагончик – ловушка!

Медведь его проверит ещё раз. Просто потому, что проверять здесь больше нечего. Слух у него чуткий, наверняка слышал, как Николай подходил. Скрип лыж по насту человек слышит метров за двести, медведь – втрое больше. Может, впятеро, Коля на рыбалке видел, как мишка по ветру почти за километр реагирует. Стенки в вагончике – тонкая фанера в два слоя. Он рвёт её когтями, как брезент. Прыгнет на него сверху – и сложится вагончик как карточный домик. Конечно, ружьё может выручить. А может – нет. Думай, Коля!

Зверь, конечно, к трассе пошёл. По дороге следов его не видно, значит, он здесь на вагончик вывернулся – и куда-то делся. А от вагончика уже буранный путик начинается, по нему хоть боком катись.

И понял Коля, что надо идти назад, на открытую тундру, туда, где лежат сухие горелые кусты стланика, словно щупальца гигантских одеревеневших осьминогов. Надо пересидеть тёмное время у костра, потом двигать к трассе – очень осторожно, с ружьём наготове. А пересиживать надо на открытом месте и ни в коем случае не спать. Благо тёмного времени сейчас не очень много – просто долгие сумерки.

Ловушка

Побродил Осокин немного, выбрал место обтаяшее и чистое, развёл костёр и сел коротать ночь с ружьишком своим ненадёжным под рукой. Так, чтобы до него было метров по сто с каждой стороны свободного пространства и чтобы были на этом пространстве и сухой горелый стланик (хрустит), и снег с настом (хрустит же), и обтаявшие кочки (хлюпают). Ночевал Коля, глаз не смыкая, а когда уже рассвело, с юго-запада донёсся трубный крик приближающихся с зимовки лебедей. Попил Коля чаю последний раз и направился обратно к вагончику. И понял, что был прав.

Мало того что у вагончика теперь не хватало четвёртой стены, дверь была перекособочена по-другому и качалась. Показалось Николаю, что слышался убегающий топот босых лап: шлёп-шлёп-шлёп. А на открытое место он всё равно не подался… Свет делает зверя осторожнее, а человека – увереннее. И это, кстати, Осокин почерпнул из ученичества у Сергеича, когда они вместе рыбалку на Дегдекане организовывали. Так что не было это ученичество никчёмным, совсем даже. И двигался он по путику тоже так, как Сергеич его учил при подходе к медведю-подранку: справа, слева и спереди от тебя должно быть метров десять просматриваемого места. А лучше – пятнадцать или двадцать.

Несколько раз Осокин останавливался, уходил со своего следа и сторожил минут по сорок: не преследует ли его медведь, не тропит ли… Но всякий раз получалось, что нет. И всё-таки он его едва не пропустил. Причём, как это часто бывает, перехитрив сам себя.

Уже возле самой трассы долинку, по которой шёл путик, перегораживал вал нагребённого бульдозером мусора, оставшегося от строительства дороги: поломанных деревьев, земли, каких-то бочек, бетонных колец для трубы... И создавал этот вал именно что бруствер, примерно в человеческий рост, так что, выходя с путика, его так или иначе предстояло пересекать карабкаясь, как росомахе, и точно не зная, что могло притаиться за ним: оголодавший весенний хищник, покорёженная гусеницами бочка из-под горючего или просто голубая от утонувшего в ней льда лужа без конца и края до самой обочины трассы.

«А что, – подумал Осокин. – Кругом – редкоствольная лиственничная тайга, от дерева до дерева по пятьдесят метров, кругом снег, я на лыжах. Взять и обойти это единственное на маршруте удобное место для засады „через верх“ – поднявшись на терраску и спустившись к трассе уже метрах в шестистах в стороне».

Вечерело, снег ещё не валился, но уже лип к лыжам: идти было тяжело, но бесшумно. Отражённый от снега свет слепил глаза, Николай часто прикрывал их рукой и, уже почти взобравшись на бровку террасы, увидел, что на ней есть ещё одна бровка – метрах в пяти, а между первой и второй бровкой – канава глубиной метра полтора. Ровно такой глубины, чтобы скрывать «с горбом» крупного, бегущего по ней наперехват пешеходу злющего весеннего медведя.

Судя по всему, медведь с самого начала находился в засаде именно там, рассчитывая схватить перелезающего завал одинокого человека. Это медведям привычно, они вот так загоняют в завалы лосей и давят их. А то, что Осокин свернул в сторону и двинулся прямо к нему, только облегчило зверю задачу.

Похоже, медведь ориентировался не по силуэту, а по тихим, но всё-таки слышным шагам молодого охотника – поэтому он немного не дошёл до места пересечения их курсов и находился метрах в двадцати правее Осокина. Но, как только тот вырос над краем впадины, перешёл на прыжки, превратившись в тёмный, оскаленный, рявкающий на каждом прыжке шар, несущийся на человека со скоростью мотоцикла или футбольного мяча. Только «мяч» этот был размером с трёхсотлитровую бочку из-под горючего.

Осокин выстрелил очень быстро – в середину туши, перезарядил, ещё раз выстрелил. И ещё. И, уже добивая, в упор и в голову, не в горячке, а обойдя дёргающуюся ещё тушу, и сзади, между ушей. И только на этом, последнем выстреле у папковой гильзы надломилась картонная трубка и патрон – застрял.

Коля аккуратно разобрал ружьё, вытряхнул остатки патрона, снова собрал. Пошарил по карманам, по рюкзаку, недовольно покачал головой и вытащил нож с мусатом. Провёл рукой по шкуре.

– Хорошая шерсть, весенняя, – произнёс он вслух. – Может, удастся продать…

Надо было обдирать проклятого зверя.

Русский охотничий журнал, июль 2020

169