Есть уголки, где глазам живого человека на его земном пути открывается тридевятое государство, край непуганых птиц. Только надо, чтобы тебя вёл волшебный колобок – проводник. Тувинская пословица говорит: табуну нужен пастух, человеку – товарищ.
Однажды… Как это было, описывает художник Иван Львович Бруни: «Писатель Геннадий Снегирёв получил новую квартиру и справлял новоселье. В комнате было просторно. Паркет сиял. На окне стоял аквариум, где плавали водоросли и улитки: создавался „биологический режим“, как объяснил хозяин. Большой радиоприёмник стоял на полу, он был испорчен и служил подставкой для разных редкостей из дальних стран. Здесь лежали зуб кашалота, кусок слоновой кожи, флакон с бобровой вытяжкой, моржовый клык и много других чудесных вещей. Мебели в комнате не было. Вместо неё на полу была расстелена огромная медвежья шкура, которую привёз Снегирёв из Тувы в позапрошлом году. Голова медведя была совсем как живая: вставные глаза блестели, пасть раскрыта, белые клыки оскалены. Гости сидели на шкуре, гладили густой мех и рассматривали когти на передних лапах, чёрные, длинные, изогнутые, как турецкие сабли. Среди гостей были художники – Май Митурич и я». Судьба свела трёх товарищей…
Митуричу аквариум запомнился иным: «Став счастливым обладателем отдельной квартиры, Снегирёв решил осуществить свою мечту – построить огромный аквариум. В аквариум должна была быть превращена значительная часть единственной комнаты. Появились кирпичи, чёрный вар – смола для гидроизоляции. Так случилось, что завершённым это сооружение я не видел. Залив для испытания аквариум водой, Снегирёв с Татьяной уехали в Крым. В отсутствие их аквариум протёк. Скандал был таким, что об этой проделке писателя даже была заметка в газете».
Версия художника Виктора Александровича Чижикова (я слышал этот анекдот от него самого) такая: «Когда Снегирёв получил от Союза писателей долгожданную квартиру, первое, что он сделал, – построил бассейн в половину единственной комнаты. Затем он достал где-то здоровенного осетра и запустил его в этот водоём. Гена устраивал для друзей специальные показы, для чего даже завёл указку.
Проживание с осетром было, к сожалению, непродолжительным, т. к. от соседей снизу стали поступать жалобы, что бассейн протекает. С комиссией беседовала мама Снегирёва. Она объяснила, что он пишет о природе, животных. Поэтому он построил бассейн и завёл осетра, чтобы наблюдать за ним и о нём писать. Председатель комиссии поинтересовался: „А не собирается ли ваш сын писать про китов?“ Судьба бассейна, а с ним и осетра, была решена».
Да-а, этот Снегирёв был ещё тот оторва! Пишу с восхищением перед человеком, ставшим сейчас (а тогда?!) гордостью литературы вопреки многим обстоятельствам, в том числе – своему колючему и специфическому характеру. О Геннадии Снегирёве любил рассказывать истории Николай Александрович Устинов. Такая, пожалуйста: «Второго такого я не видел. Ещё начиная работать в „Мурзилке“, я слышал, что Снегирёв считался сумасшедшим, во всяком случае у него была „лицензия“ из сумасшедшего дома. А перед тем, как стать писателем, он работал в Зоологическом музее, был ассистентом таксидермиста. Кроме того, он состоял в боксёрской команде МГУ, что ему потом пригодилось в жизни. Когда мы познакомились, я сказал: „Какое у тебя замечательное образование“. А он: „Ты что! Мои университеты – это колония для малолетних правонарушителей“!»
И в качестве резюме – оценка писателя Тамарой Габбе: «В нём есть что-то от художника, что-то от обезьяны. Но ничего от человека». И довольно. Блестящая характеристика! О прочих пристрастиях Геннадия Снегирёва распространяться здесь не имеет смысла. Вернёмся к тому, что Снегирёв, Митурич и Бруни сидели на медвежьей шкуре и решали, куда бы им поехать. Снегирёв упорно предлагал ехать в Туву. «Горные саянские реки… Красные стволы лиственниц на фоне розовых скал… Золотая хвоя, где мелькает голубое перо сойки, альпийские луга… Высокие зонтичные растения скрывают всадника с головой… Писатель „завлекал“. Он рассказывал о смелых тувинских охотниках, которые бьют медведя в упор из мелкокалиберной винтовки, о богатом промысле зверя и рыбы в саянской тайге.
Я с детства любил охоту и среди друзей слыл уже человеком бывалым. Но сегодня мой охотничий опыт вдруг потускнел. Мне захотелось серьёзных событий. Захотелось поехать в далёкую тайгу со своей собакой, чтоб самому, без егерей и загонщиков, добыть страшного зверя и привезти шкуру в Москву, чтобы она лежала на полу, а на ней сидели гости и гладили густой мех… В тот вечер решили ехать на Саяны. Нас будет четверо: Снегирёв, Митурич, я и моя собака Чуна, западносибирская лайка», – вспоминал Бруни. Снегирёв добился своего, соблазнил художников на путешествие.
Май Митурич: «В Туву собирались мы долго, месяца три. Ваня заказал для нас с ним чудесные лёгкие папки из тонкой авиационной фанеры. Папка эта служит мне уже около полувека. У приятеля Ваня взял чудесное ружьецо – штуцер с резными гладкими стволами. Но имущества следовало брать не больше, чем можно было унести на себе, включая и спальный мешок, и тёплую одежду. Большой вес был и у сотен запасённых Ваней патронов. Ну, разумеется, ещё и бумага, краски, тушь». Самолётом путешественники добрались до Кызыла. Главой тувинцев в те годы был Салчак Калбакхорекович Тока, на приём к которому отправился Бруни, надевший орденские планки (фронтовик), чтобы получить к командировочным удостоверениям от «Огонька» и «Крокодила» ещё и благословение хозяина.
Небольшая книжка Геннадия Снегирёва «Голубая Тува» давно уже стала классикой, читаешь – всё зримо: «На аэродроме. Ребята помогают разгружать самолёт. Скоро охотники уйдут в тайгу за соболями и белками. Самолёт привёз в посёлок мешки с сухарями, сахар, муку, яблоки, папиросы и бочки с бензином – для лодочных моторов. Разгрузят все товары, а в самолёт будут грузить бочки с солёной рыбой, грибами, мешки с кедровыми орешками, ягоды, а зимой, когда начнётся промысел, грузят пушнину, соболей, белок, рысьи и медвежьи шкуры.
И. Бруни. Из Тувинского цикла
В горах погода меняется быстро. Сейчас светит солнце, а налетит ветер, и перевалы закроет облаками – тогда лететь опасно… Поэтому лётчик торопит ребят. Они и сами торопятся разгружать, ведь эти товары для них привезли: в октябре – школьная практика; с учителем они пойдут в тайгу на промысел, стрелять соболей и белок; учиться разводить костры, когда дует ветер со снегом и дрова сырые; узнавать по лаю, кого почуяла собака; ходить по тайге бесшумно, чтоб ни одна веточка под ногой не хрустнула. Ребята учатся переправляться через быстрые горные реки. Лодку там может разбить на подводных камнях и перевернуть на порогах».
Подозреваю (и небеспочвенно), что Снегирёв потащил на край света Бруни с Митуричем, чтобы заполучить для своей книжки великолепных иллюстраторов. Что ж, Бруни отправился Туву за медведем, вспоминая посиделки в квартире Снегирёва: «Гости уж давно разошлись, мы втроём остались сидеть на огромной шкуре. Я трогал страшные когти…» К слову, Иван Бруни основательно изучил подшивки «Тувинской Правды», изучая «медвежий вопрос», конспектируя: «Медведи сейчас „пасутся“ на ягодниках, сильно жиреют. Удивительно, как такой огромный зверь, казалось бы, не на очень-то калорийных кормах нагуливает жир. Впрочем, это одна из особенностей звериного организма. Медведи к осени запасают под шкурой огромное количество сала даже при самых скудных кормах, когда случается неурожай ягод, орехов, грибов, сочных кореньев. Охотовед О. Гаврилов». Грезил Бруни шкурой неубитого тувинского медведя, маялся.
В Кызыле художники услышали разговор. Парикмахерша переспрашивала мужика: «Неужели насмерть? Что же теперь, и по ягоды не сходить?!» «Где ягоды – там и он, – спокойно ответил парень, – в горах-то ягода ещё в цвету примёрзла. Ореха в прошлом году неурожай, а нынче совсем нет! Теперь он с подбелков – вниз идёт… Берегами идёт на низ! Где черничник, где смородина растёт, черёмушка… А какие по деревням. В Каа-Хемском районе пастухам карабины выдали… Сильно пугается народ».
Так начался поход троих приятелей в голубую Туву. Снегирёв наметил лететь в Тоджу, в страну голубых озёр. Полетели на озеро Азас. Шёл 1962 год. В главе «На берегу у синего озера» Геннадий Снегирёв всё подробно описал: «Высоко в горах, на берегу синего озера, живут оленеводы. Оленей вниз, в тайгу, пригоняют только в октябре, когда выпадает снег, а раньше оленям в тайге жарко; да в горах олени уходят пастись по тундре вечером, на всю ночь, когда каждая веточка, каждая травинка покроется белым инеем. <…> Оленеводы живут в палатках, чтобы скорее можно было снять лагерь и перебраться на новое место: ведь зима в горах наступает рано, и олени спускаются вниз в тайгу вместе с зимой. На шестах сушится медвежья шкура. Этого медведя убили ночью. Он пришёл к палаткам и хотел напасть на оленят-пыжиков. Они ещё слабые, их не пускают ночью со взрослыми оленями в тундру».
Тора-Хем, Хамсара. Звучит как стихи. Иван Бруни писал: «Тогда ещё было в разгаре лето. Комара, правда, заметно поубавилось: по ночам уже бывали заморозки, но днём солнце пекло, и мы даже пробовали купаться. В привычку, однако, это не вошло: вода обжигала. Нас поместили в задней комнате конторы промхоза на краю посёлка. Хамсара здесь круто разворачивается с северо-востока на юго-запад. В первый же вечер мы решили пройтись по тропе вдоль берега речки. Просто прогуляться, посмотреть, как собака будет вести себя в тайге. Взяли ружья: гладкоствольное 12-го калибра зарядили пулями системы Бренека, нарезное – штуцер калибра 9,3 – разрывными резкого боя. Взяли спиннинг, взяли Чуну на поводок и задами тихонько вышли к реке, чтоб никому не попадаться на глаза». Прогулка кончилась тем, что в лиственном лесу лайка напугала трёх маленьких девочек, варивших варенье из голубики.
И. Бруни. Тувинский цикл
«Я ружьё вперёд, кусты раздвинул – смотрю: на камнях костерок горит, а вокруг огня вертится рыжая собака, из хвоста у неё валит дым. Подбежала к собаке девочка с ведёрком, вылила ей на хвост воду, меня увидела и совсем не удивилась, а стала на собаку жаловаться:
– Машка ленивая очень, всё время у костра спит, а во сне хвост кладёт в огонь. Весь хвост спалила… Дяденька, вы охотник?
– Да так, гуляю, ну, может, и медведя встречу!
– Дяденька, дяденька, он здесь вокруг ходит, не даёт мне варенье варить! Хотите, я вас вареньем угощу черничным? Тогда вы его прогоните?
Сняла девочка с угольков кастрюльку с вареньем, помешала ложкой и дала мне попробовать. Варенье-то без сахара, кислое-кислое. Ем его, а сам стараюсь не морщиться.
– Очень вкусное варенье! А тебе одной не страшно, медведя разве не боишься?
– Я не одна, я с Машкой. Медведь всё вокруг ходил, кустами шуршал. Машка на него лаяла, а я кинула камень. Он испугался и убежал.
– Тебя как зовут?
– Таня. Я во втором классе теперь учусь.
Таня рассказала мне, что отец её уехал в горы к оленеводам. Что скоро пригонят всех оленей вниз, в посёлок, а за оленями спустятся с гор большие „настоящие медведи“. Вот тогда будет страшно: охотники на оленях разъедутся по тайге соболевать, а „настоящие медведи“ останутся вокруг посёлка», – написал Снегирёв в рассказе «Черничное варенье». Помните? Три товарища продвигались по Туве, каждый беря богатства по вкусу. Охотились, рыбачили, рисовали, писали очерки. «В Тоора-Хеме мы подружились с Кол-Дуганчи. Старик сносно говорил по-русски и рассказал о том, что в давние годы он был ламой, потом при советской власти работал в народном образовании. Но жизнь нашу, московскую, понять не мог. Узнав, что я живу на девятом этаже, он спросил, как же туда забирается моя корова. Ещё он говорил: „Приедешь в Москву – сходи в Ленинград, там ведь близко, и передай привет моему другу геологу Юре!“ Пока Снегирёв вёл беседы, я рисовал старика и его красавицу-внучку Бэру», – из записок Мая Митурича.
М. Митурич. Из Тувинского цикла
У реки, где приятелям встретились девочки, варившие варенье: «Осенью в середине октября у этого самого поворота реки, чуть ближе к посёлку, медведь напал на охотника-шорца. Сбил его с ног и подмял под себя. Жена охотника шла сзади на лыжах, она подбежала к медведю, ударила его лыжей по спине. Медведь отпустил охотника и повернулся к отчаянной женщине. Шорец тем временем поднял оброненный карабин и одним выстрелом свалил зверя. Через два дня, засучив штанину, показывал нам едва подсохшие следы страшных когтей и, улыбаясь во весь рот, говорил: «Вот какой у меня баба молодец», – запомнил и пересказал Иван Бруни.
У озера Азас пытались добыть медведя. «На обратном пути, недалеко уже от дома, я перезарядил стволы дробью и крадучись стал подходить к крутому берегу, на котором замечал раньше уточек. И вот под откосом в шагах десяти возник медведь. От неожиданности я обернулся к идущему позади главному охотнику и сказал только: „Ваня, вот он!“ При звуке голоса медведь поднялся на дыбы. Огляделся – огромный, чёрный – и с несказанной прытью убежал в сторону зарослей. Чунка побежала было вдогонку, но скоро отстала и виновато вернулась к нам. „Ваня, вот он!“ – так назвал Бруни целую главу в книге, написанной о тувинской поездке». Медведь не дался, мечта о медвежьей шкуре так и осталась мечтой. Но путешествие продолжалось.
М. Митурич за работой
Много появилось новых друзей и знакомых: охотник-оленевед Седеб-оол, промысловик Гаврила Блинов, лесник Александр Бочкарёв, доктор-фельдшер Самбу, Николай Елманов. «Май ухитряется в этой толчее рисовать, Снегирёв толкует со старыми знакомыми и заводит новых, а я жадно впитываю охотничьи рассказы», – пишет Иван Бруни. И дальше в его записках: «Мы едем по горной тайге, перебираемся через болота, где увязают лошади, и почва колеблется под ногами. Выезжаем на каменистые кручи, продираемся сквозь заросли ежевики и смородины, снова лезем вверх, едем по строевому лесу. Это чистый кедрач.
Лошади с трудом взбираются на каменистый склон. И вот между островков голубого и розового мха, у самых копыт лошади я увидел жемчужно-белый цветок – эдельвейс. Первый раз в жизни! Я вывалился из седла и, держа повод в руке, наклонился над ним. С детства я слышал: эдельвейс, эдельвейс… „львиная лапка“, „серебряная звёздочка“. Он маленький, меньше подснежника, стебель и острые листки покрыты серебристым пухом. Подъехали Снегирёв и Митурич. „Эдельвейс“, – сказал Генка. Стали смотреть вокруг – нет ли ещё. Нету. На всей поляне – он один. Редкий цветок. „Ехать надо, – сказал Седеб-оол, – а то опять тайга ночевать будем“».
Много работали, хотя для работы надо было выгадывать время: «Если дело было за полдень, то оставались на месте до утра и удавалось порисовать. Рисовальный мой зуд вызывал у Вани ревность, и он порой нарочно придумывал дела вроде устройства вокруг выбранного для ночлега места частокола из сучков – „для безопасности“. Но всё же именно в Туве я разрисовался, жадно используя всякий час; порой для набросков – и всякую минуту» (Май Митурич).
М. Митурич с Чуной
Митурич решил медведя не добывать. Зачем? «Медвежья шкура стоила совсем недорого. Но, несмотря на постоянные разговоры о медведях, шкуры, которую можно было бы купить, не попадалось. Во всяком случае, выделанной. И вот в Тоор-Хеме кто-то предложил шкуру. Почти чёрный с сединой медведь был пушистым, как чернобурка. Но очень красивая шкура, эта шкура тоже была невыделанной. Совсем свежей. Я решил шкуру упаковать и отправить в Москву посылкой, чтобы по приезде отдать выделать. Там у Снегирёва был знакомый таксидермист – чучельник Володя Радин. Управившись с посылкой, я пошёл рисовать.
Сижу рисую. Подбегает собачка, обнюхивает меня, свирепо разрывая задними лапами снег. К ней присоединяется другая, третья. И скоро целая стая злобных собак окружает меня со всех сторон. Решаю сидеть не двигаясь, продолжать своё дело. Собаки же приближались, постепенно сужая круг. Но когда положение стало казаться критическим, собаки как-то утихли, заскучали и, позёвывая, стали расходиться. Объясняю этот случай я так: упаковывая, отправляя свежую медвежью шкуру, я пропах медведем», – делился впечатлениями художник, чуть не ставший сам «трофеем» поселковых лаек.
Ездили к Таштыг-Арту, каменному перевалу. Рисовали оленей, Улуг-тайгу. «Какими же незабываемыми, чудесными были эти дни среди оленей! Одни лишь рога, построенные по единой закономерности, но такие разные, надолго могли завладеть вниманием художника. И отдельные группы оленей на пастбищах, то почти растворяющиеся на белом ковре ягеля, то контрастно силуэтные на красном фоне берёзки. Сами берёзки, извилистые, стелющиеся ветвями по земле. Хотелось оставаться среди оленей подольше», – страстно запишет Митурич в путевой блокнот.
Геннадий Снегирёв, вернувшись в Москву, написал книжку «Голубая Тува», последняя глава которой так бесхитростно и называлась «До свидания, Тува!»: «В Туве такие обычаи. Если идут охотники по тайге и первый убивает соболя, он отдаёт его тому, кто шёл последним. Ведь ему было труднее убить соболя. Если охотник убьёт дикого оленя и повстречается с другим человеком, даже незнакомым, он отдаст ему половину добычи. Тувинец никогда не станет ловить рыбы больше, чем сможет съесть. И всегда поможет другому человеку. Много чудесных обычаев и законов в тувинской тайге, и живут там благородные люди. А какие смелые там охотники: они подпускают медведя на пять шагов и стреляют точно в сердце. Кто побывает в тувинской тайге, тот никогда не скажет Туве „прощай“! Его всегда будут тянуть к себе бескрайняя голубая тайга, ночи у костров, одинокие кедры высоко в горах. До свидания, Тува!»
Если поверить, что время нелинейно, то где-то ещё бродят по Туве три товарища: Снегирёв, Митурич и Бруни с лайкой Чуной… Много ещё у них было переходов, встреч и впечатлений. В книгах Снегирёва и записках художников всё это можно разыскать, было бы желание. Их путешествие продолжается там, где идёт 1962 год. Мы в 2026-м.
Хорошо у нас в России! Есть места, где сказочное встречается на земном пути; главное, люди, захотеть и идти. Тува… Три товарища навсегда запомнили поездку в голубую Туву. Мне и самому очень хочется доехать туда, увидеть всё своими глазами, добыть медведя или хотя бы, как Митурич, привезти на память о Туве шкуру… Размечтался. Но Бог-то порой не без милости к нам. Поедемте в Туву, читатели. Засиделись по городам. «В некотором царстве, в некотором государстве жить людям стало плохо, и они стали разбегаться в разные стороны.
Меня тоже потянуло куда-то, и я сказал старушке: „Бабушка, испеки ты мне волшебный колобок, пусть он уведёт меня в леса дремучие, за синие моря, за океаны“. Бабушка взяла крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, набрала муки, пригоршни с две, и сделала весёлый колобок. Он полежал, полежал, да вдруг и покатился с окна на лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на двор, со двора за ворота – дальше, дальше… Я за колобком, куда приведёт». Знакомо? Так и начинаются путешествия.
Все статьи номера: Русский охотничий журнал, сентябрь 2026
