Он считал: «Охота – это древняя могучая страсть, захватывающая людей с такой силой, с которой может сравниться только любовь».
Ефим Пермитин – один из тех писателей с периферии, кого революция 1917 года подняла на гребень волны и вынесла в самую столицу всея русской литературы – Москву. Периферия… Исконный сибиряк – Ефим Пермитин, человек и писатель с оригинальным дарованием. Родился 8 января 1896 года в городке Усть-Каменогорске, что стоит себе в устье Иртыша и Ульбы. Ефим у родителей старший сын, народилось 13 ребят. Отец Николай Николаевич Пермитин – кустарь, краснодеревщик, но мог любым ремеслом промышлять. С малолетства Ефим приучен был к труду: домашние хлопоты, работа в поле, охота и рыбная ловля. Науками овладел в городском училище. Служба в кондитерской лавке. Учёба на учителя.
В восемнадцать лет он уже не Ефимка, а Ефим Николаевич – и едет в таёжное село Тулату преподавать. В Первую мировую войну призван, школа прапорщиков, фронт. Под начальством прапорщика Пермитина – взвод, потом – рота пеших разведчиков. Февральская революция, октябрьская революция 1917 года. Вернулся в Усть-Каменогорск. Сибирь под белыми, Ефим Пермитин мобилизован в армию Колчака… Потом припомнят ему этот эпизод биографии. Воевал за красных. Мог остаться служить офицером. Не захотел. Учителем работать тоже не захотел. Попробовал крестьянствовать. Ходил на охоту. Участвует в организации уездного промыслового союза охотников. Шёл 1922 год.
Е.Н. Пермитин. В знаменитой барсучьей дохе
«Раннее сентябрьское утро занималось в горах. Солнце ещё было где-то далеко за ледниковыми вершинами первых появившихся на горизонте белкóв, а уже полнеба было охвачено таким пожаром, что, казалось, и нестерпимо, до рези в глазах блестевшие снежные хребты, и вся горная тайга пылали неугасимым огнём. Приученные кони сами сбавили бег и с длинной, чуть принижающейся котловины, по которой, словно на крыльях, пронесли они кибитку, начали осторожный спуск в крутое, наполненное каким-то басовым рокочущим гулом ущелье…
Спуск шёл спиралями. За одним из поворотов… открылась противоположная сторона ущелья с целым каскадом причудливых скал, покрытых смешанным лесом. У подножия их бурлили, пенились, как кипящее молоко, ключи. Словно бьющие из скал, из-под земли, из корневищ деревьев, десятками рукавов неслись они по ущелью, образуя множество живописных островов. Острова заросли высокими берёзами, раскидистыми, хваченными уже осенней киноварью тополями и осинами вперемежку с елями, ракитами и такими толстым и высоким красноталом, какой только, видимо, и может выгнать эта плодороднейшая, пропитанная живой водой алтайская земля». Эти картины всю жизнь волновали и не отпускали Ефима Николаевича, даже когда он основательно осел в Москве.
В 1923 году Пермитин начал издавать ежемесячный охотничий журнал «Охотник Алтая». Так случилось, что литературно-художественный журнал для охотников появился не в Москве, а в Усть-Каменогорске. Молодой писатель со страстью публикует других и сам печатает свои первые неловкие опыты. В 1925 году Ефим Николаевич переезжает в Новосибирск, где работает в «Охотнике и пушнике Сибири».
«Нестор летописец» советской охотничьей литературы Н.П. Смирнов фиксировал, что в журнале публиковались Н. Байков, М. Никитин, Н. Ловцов, П. Васильев, Н. Зарудин, Н. Зворыкин, Д. Зуев, изредка М. Пришвин (молодому редактору удалось завлечь в провинциальный журнал многих видных литераторов современности). А. Коптелов запомнил сцену: «В один из декабрьских дней 1925 года я сидел в комнате Сибкрайиздата, у стола Владимира Зазубрина, редактора журнала „Сибирские огни“.
Во время нашего разговора вошёл невысокий кряжистый человек в необъятной барсучьей дохе; сняв меховую шапку, громогласно поздоровался со всеми: „Мир дому сему!“ Сотрудники издательства, оторвавшись от бумаг, ответили на его приветствие и, не скрывая удивления, окинули глазами доху. Они знали дохи косульи, собачьи, даже волчьи, но этакую невидаль им встречать не доводилось. Вот охотник так охотник! Владимир Яковлевич потряс его руку: „С обновкой, Ефим Николаевич! – и тут же указал глазами на меня: – Знакомьтесь – наш новый автор“». Писательство, как известно, затягивает, становясь своеобразной зависимостью. Из рассказа «В белкáх» 1927 года родится в 1931 году известная повесть Пермитина «Когти». Литератор обрастал «мясом», набирался опыта, много читал и писал. Признанием Пермитина стало печатание его «Капкана» в журнале «Сибирские огни», где собрались лучшие писатели (В. Зазурин, Ф. Березовский, К. Урманов, С. Марков, Г. Пушкарёв, А. Караваева, Н. Чертова), скоро ставшие приятелями.
В 1929 году «Капкан» заметили в Москве (рецензии «Нового мира», «Литературной газеты», «На литературном посту»). Из Сорренто молодому писателю черкнул несколько ободрительных строк великий пролетарский писатель, вездесущий Максим Горький: «Книжка не плохая, затеяна интересно, и язык у Вас есть свой» (лето 1930 года). В середине 1931 года приказом руководителя Центрального совета Всероссийского общества крестьянских писателей Ефима Пермитина вызвали на работу в Москву. В Москве Ефим Николаевич сблизился с крестьянскими писателями (И. Касаткиным, П. Дороховым, П. Замойским, П. Яровым, А. Дорогойченко, А. Завалишиным, И. Катаевым). Позднее попал в литературный кружок, собиравшийся в Художественном проезде на квартире у Л. Сейфуллиной и В. Правдухина, где завсегдатаями были А. Толстой, М. Пришвин, В. Зазубрин, П. Васильев, заезжал и М. Шолохов.
Москва – опасный город: высоко возносит и смертно бьёт. Беда Пермитина, что он не следовал правилам дипломатии, а говорил, что думает. В 1933 году публикуется роман «Враг». И началось… Разнос открыл Максим Горький, разразившийся «Открытым письмом А.С. Серафимовичу»; суть – у Пермитина много вульгаризмов и диалектизмов, засоряет наш великий и могучий русский язык. После Горького били все кому не лень: журнал «Художественная литература» («Результат спешки») и т. п. Началась травля. В 1936 году Пермитин публикует новый роман «Любовь». Его уже травят с улюлюканьем, как явного врага. В доме тишина, телефон молчит, все подавлены. Зашёл однажды знаменитый педагог-новатор А.С. Макаренко: «Я читал ваши романы. Возмущён статьями. Пришёл сказать вам это. Написал возражение. Случай принципиальный, спуску давать нельзя». Но заступничество Макаренко не помогло. Не могло помочь.
Один любопытный штришок. Ефим Николаевич стоял у истоков писательского посёлка – Переделкино. «Под многими писательскими ходатайствами 1934–1935 гг. по поводу строительства дач в Переделкине стоит и подпись Пермитина. Да и в Городке писателей, о строительстве которого он так много хлопотал, Пермитин поселился одним из первых. Вот только пожить в Переделкине почти не пришлось», – пишет один историограф Переделкино.
Е. Пермитин на реке Урал
Очень застенчиво исследователи жизни и творчества Ефима Николаевича касаются деликатной темы репрессий, а ведь писатель был арестован. «В 1938 году Е. Пермитин по ложному обвинению был арестован. За годы, проведённые в ссылке (1938–1944), Ефим Николаевич почти не прикасался к перу». Сам писатель в автобиографии замечает: «В январе 1938 года органами НКВД был арестован. Поводом для ареста было то, что я „бывший прапорщик“, служивший в армии Колчака… Отбыл 5-летнюю ссылку. Два последних года преподавал литературу в старших классах Иртышской средней школы Павлодарской области». Аукнулось сибирское прошлое Пермитину.
Юрию Ефимовичу арест запомнился во всех красках: «Самым трагическим периодом нашей семьи был арест отца в 1938 году. Мы тогда жили в большой квартире в Доме писателей в Лаврушенском переулке. Вот ночью, как это делали служаки НКВД, раздался звонок в дверь, вошли эти молодчики. Все мы были в ужасе. Мы с братом были ещё маленькие, но уже понимали, что это не к добру. Был произведён обыск, забрали ценные вещи, любимое ружьё отца, и увезли его самого. Вначале он был на Лубянке. Его допрашивали, но поскольку он не был ни в чём виноват, не чувствовал за собой никаких грехов, он молчал. Применяли к нему и карцер. Его держали двое суток стоя. У него отекли ноги, он был в кожаных ботинках, и от напряжения ботинки разорвались по швам. Ничего не добившись, они сослали его в Казахстан, в г. Павлодар». Как водится, у семьи забрали квартиру и дачу. И ещё сын подчёркивал: «Удивительная и совершенно непонятная мне и многим другим, кто его знал, эта его абсолютная неозлобленность к тому, что произошло с ним в 1938 году. Он считал, что это какая-то нелепая роковая ошибка. Он всегда оставался русским, советским человеком по своим убеждениям, честным человеком. Злобы он в душе не держал».
Вернувшись, попробовал Пермитин вернуть свои рукописи: «При аресте отобрана рукопись нового романа о гражданской войне в Сибири и Восточном Казахстане». Почти шесть вычеркнутых из жизни лет. Много это или мало? Думаю, что Ефима Николаевича молох переехал и изменил: много произведений не родилось… Помогал М.А. Шолохов, ничего не скажешь, бился за друга, ходатайствовал. А Пермитин пожил в Казастане, слава Богу, что вернулся живой и здоровый. На казахской земле «пересидел» (вот уж каламбур!) Великую Отечественную войну. Рвался на фронт, ходил в военкомат, просился добровольцем, рядовым. Не брали: ссыльный, контра. «В 1945 году по ходатайству знающих меня и моё творчество писателей: Михаила Шолохова, Леонида Соболева, П. Чагина и др. – вернулся в Москву». 25 января 1946 года снята судимость, восстановлен в Союзе советских писателей. Дело пересмотрено 4 августа 1956 года Военной коллегией Верховного Суда СССР, отменено «за отсутствием состава преступления».
Юрий Ефимович пишет: «Только после смерти Сталина и доклада Хрущёва на XX съезде партии литературные и издательские дела отца пошли в гору. Он был восстановлен в Союзе писателей СССР, стал членом его правления и секретарём правления Союза писателей РСФСР, был также членом редсовета одного из главных литературных издательств – „Советский писатель“, вошёл в редколлегию издательства „Труд“ и газеты „Литературная Россия“, входил в редакционный совет журнала „Охота и охотничье хозяйство“ с самого начала его основания». Добавить необходимо, что Ефим Николаевич приложил руку к созданию двух сборников: «На охоте» и «Охота в Подмосковье», а ещё (среди великих) был основателем альманаха «Охотничьи просторы». А это вам не хухры-мухры.
Без всякой связи с повествованием воспользуюсь правом автора на лирическое отступление; что может быть лучше описания охоты на медведя? И Пермитин не устоял: «Иван „поймал на мушку“ основание треугольного уха и нажал спуск. Только услышав щёлк курка осёкшейся винтовки, ослепший от яркого солнца зверь увидел стоящего перед ним охотника и вздыбил. Широкая малиновая пасть раскрылась, вспыхнув белым пламенем клыков. В глазах медведя было такое огненное сверкание, такая непримиримая ненависть, смешанная с растерянностью перед неожиданно появившимся на его дороге человеком, что в мозгу парня, как молния, сверкнули слова Вениамина Татурова: „Он сам тебя боится“. Выпустив винтовку и вырвав правой рукой нож, левой он сорвал с головы шапку.
Среди делегатов I-го съезда советских писателей, 1934 г. Е.Н. Пермитин третий слева (в верхнем ряду)
Бросился ли бы на него медведь или бы он, метнувшись в сторону, пошёл головокружительными своими прыжками на уход – неизвестно. Всё это произошло в какую-нибудь секунду времени. Перед самой мордой растерявшегося зверя взвилась шапка. Медведь задрал голову в небо, и комсомолец, поднявши нож над правым ухом, со страшной быстротой упал под задние лапы зверя, вонзив острый клинок в живот медведя по самую рукоятку. Вся сила, чувство, могучий инстинкт борьбы, унаследованный от предков, всё, казалось, сосредоточилось в руке, крепко сжимавшей нож. Пальцы так конвульсивно слились на рукоятке, что парень с трудом разжал их, когда подскочившие товарищи отвалили с него тушу мёртвого медведя». Невозможно ведь не открыть для вас «Охотничье сердце» Пермитина, вдруг вы ещё не читали.
Уходила в небытие сталинская эпоха, осторожно наметилось время оттепели. И чёрт с ней, с квартирой в Лаврушинском. Хотя брат Н.Н. Пермитина писал: «Бывая в Москве, я каждый раз останавливался у брата в его Лаврушинском, как любил он называть монолитный писательский дом напротив Третьяковской галереи. Там за хлебосольным хозяйским столом, за чаем и оживлённым разговором встречал я самых разных людей, даривших ему дружбу и тёплое отношение: Сейфуллину, Пришвина, Вершигору и ещё многих, чьи имена сегодня уже не вспомню. Говорили о литературе, новых своих и чужих произведениях, спорили, шутили. И не было случая, чтобы Ефим не затевал разговора об охоте, особенно если за столом собирались люди, разумевшие в этом толк».
Охота на Каспии. Е.Н. Пермитин справа
Н.П. Смирнов, как водится, много проникновенных страниц посвятил памяти друга, с кем много охотился, путешествовал и работал: «Ефим Пермитин воплощал в своём внешнем облике характерные черты и качества сибирского следопыта и зверолова: широкие, покатые плечи, широкая грудь, открытое и доброе лицо, высокий лоб, удивительные живые, серые, с бирюзовым отливом глаза и могучие руки, способные держать и рогатину, и топор дровосека. Рукопожатие его было тесно и крепко, баритональный голос раскатисто звонок, смех задорен и весел. От всего его мужественного облика веяло прочностью, неизносимостью, ладностью, подтянутостью». Николай Павлович записал: «Пермитина в нашем писательском кругу любили и ценили и за его „экзотичность“, и за радушие, и за взыскательность, и за его литературный талант, набиравший дальнейшую силу, и за его умелое руководство в совместных охотничьих поездках.
Поездки устраивались обычно дважды в год, весной и осенью, на утиные и гусиные перелёты, – то на сибирское озеро Чаны в Барабинской степи, то в Астрахань, в устье Волги. Недели за две до выезда прекращалась всякая литературная работа, рукописи поступали в „маринад“, пишущая машинка одевалась футляром». И вот ещё одна очень грустная, о многом говорящая запись Смирнова: «В тридцатые годы мы общались не так-то часто, и отношения наши можно охарактеризовать как отношения добрых литературных знакомых. Они переросли в дружбу значительно позже, после войны, когда из всего нашего круга остались только мы вдвоём: не было уже ни Правдухина, ни Зарудина, ни Зазубрина, ни Силыча…»
За работой в саду
Да, охота… Сколько жизней выправилось и было спасено! Охота спасла. И Пермитина спасла. Вот только Сибирь не отпускала. Но жил Ефим Николаевич в средней России: «Здесь, в Подмосковье, тоже есть изумительные места, многие полюбились мне, но батюшка Алтай нейдёт из головы. Здесь – лирика, там – эпос. А говорливые горные речки! А вёрткие хариусы в них! Хотелось бы ещё туда, в наши синие горы». И в письмах часто добавлял, передавая приветы: «Мне всё интересно о сибиряках». О номенклатурных успехах и должностях Ефима Николаевича мне писать неинтересно, а узнать об этом довольно легко, написано достаточно. Лучше ещё об охоте. Н.П. Смирнов свидетельствовал: «Пермитин, любивший всё монументальное в жизни, в искусстве, с иронической улыбкой относился к нашим подмосковным охотам, и если и ездил, то лишь на тягу вальдшнепов – очень любил, по традициям Толстого и Тургенева, эту милую охоту-прогулку в зацветающем весеннем лесу, на свежем и розовом закате».
Многое создаётся в литературном труде ради куска хлеба, порой захлёстывает современность, толкая на писание публицистики, но порой происходит чудо, писатель пишет: «За ночь золотая ладья далеко уплыла по звёздным волнам. Небо было всё такое же густо-синее и только на востоке чуть хваченное отбелью… Всё было таинственно в это утро! И как шли в темноте к шалашу, и как сели, затаившись. Возня ежа в листопаднике, урчание белки над головой, стукнувшая о землю сосновая шишка на холме взрывали тишину, как выстрелы, отдавались в сердце Гордюши. Ещё ничего нельзя было различить в предрассветной мгле, а лес уже наполнялся гулом кипучей жизни. Задушенные всхлипы совы, мяуканье, фырканье зверушечьей мелкоты, хрюканье барсука… В корневищах, недалеко от шалаша, призывно пропищала самочка ласки. И тотчас же во тьме ей отозвался, замурлыкал самец – громче и громче. Лес запевал древнюю весеннюю свою запевку. В отверстия шалаша, устроенные на зорю, чтобы можно было стрелять, как только будет видна мушка, просвечивало зазеленевшее небо. Начали вырисовываться уродливые, похожие на пни кочки. Тёмной зубчатой стеной высился Гулкий холм».
Он и умер-то на ходу, неожиданно. Жена Анастасия Ивановна писала: «Прошло недели две после юбилея, он ещё ходил. Литфонд вызвал знаменитого специалиста. И ещё много других докторов его смотрели. Они знали, что Ефим Николаевич обречён… Ему стало совсем плохо. День и ночь дежурили у его постели. Страдал он невыносимо. Дней за пять до смерти позвонил Д. Полянский, поговорил с Ефимом Николаевичем и посоветовал снова в больницу. Я сидела возле его в своей коляске, погладила ему руку, поцеловала. Он долго смотрел на меня… Вечером приехали врач, сестра, санитар и стали его одевать. Когда выносили, я ещё сказала ему: „До скорой встречи, мой дорогой, любимый“. Он только посмотрел на меня... Через три дня он умер на руках у Юры. Последние слова его были: „Я не могу умирать“. И через несколько минут наступил конец. 18 апреля в 19 часов 20 минут». 1971 год.
Это было как вчера. Ломоносовский проспект. Театр Джигарханяна (не знаю, как он теперь переименован, я не хочу успевать за городскими новостями: это не моя Москва). Идёт снежок. Я иду в гости к Юрию Ефимовичу Пермитину, а окажусь в квартире Ефима… Странно, когда твоя собственная жизнь превращается в историю. В какой архив её сдавать? Ефим Николаевич говорил: «Счастье – это ожидание счастья».
Все статьи номера: Русский охотничий журнал, февраль 2026
