Таймыр для меня всегда был чертовски привлекательным местом. Я проработал больше пятнадцати лет на Чукотке, бывал в Северной Якутии, на Кольском полуострове, а вот на Таймыр меня ещё не заносило. Несмотря на настоятельные приглашения Володи Мозгового aka Карибу с форумов guns.ru.
В общем, надо когда-то и начинать, подумал я, и мы с министерством природных ресурсов Красноярского края запланировали обширную командировку в этот край. Как я уже писал в № 10 за 2025 г., Красноярский край слишком велик для одного номера журнала, и мы решили рассказать про него минимум дважды. Таймыр, безусловно, отдельная и очень своеобразная территория, о которой тоже при ближайшем рассмотрении в одном номере не напишешь, хоть я и попытаюсь.
Таймыр в представлении большинства россиян ассоциируется с тундрой, бесчисленными стадами оленей и многомиллионным пролётом гусей. Я, будучи сам северянином, в животные богатства Севера – верю, но очень сдержанно: малую освещённость, вечномёрзлый грунт и общие низкие температуры никто не отменял. Вот и захотелось посмотреть, как на деле это реализовано здесь.
Западный Таймыр и Путорана
Началось моё знакомство с прилёта в Норильск, который я полагал столицей Таймыра (позднее оказалось, что это не совсем так). Я несколько удивился обильной кустарниковой растительности, вкупе с мелкими деревцами покрывавшей тундровую равнину: я много работал в арктической тундре и знаю, как она выглядит. Сделал недоумённое замечание встретившему меня инспектору. Тот не удивился:
– А это потепление. Десять лет назад этого и в помине здесь не было. А сейчас кустами всё поросло, фауна изменилась, те же медведи на север подвинулись.
Медведи, естественно, бурые. Хотя на гербе Норильска – белый.
Если честно, Норильск производит жутковатое впечатление. Город классической сталинско-хрущёвской застройки окружён со всех сторон какими-то хтоническими серно- и меднодышащими заводами. Воздух отчётливо отдаёт соляной кислотой.
Начальник отдела государственного контроля и надзора в области охраны и использования объектов животного мира и среды их обитания Николай Мальцев представил меня группе охотнадзора, отвечающей за Западный Таймыр. Нет, формально они отвечают, конечно, за весь Таймыр, но Норильск находится на западе Таймыра… Ну, в общем, вы всё понимаете. Кабинеты тесные, на стене – карта полуострова и кейп овцебыка. Да, овцебык, в прошлом реинтродуцированный и занесённый в Красную книгу, сегодня полноценный охотничий вид на Таймыре. Первым я разговариваю со старшим инспектором Александром Сергеевичем Климкиным (далее А. К.). В прошлом сотрудник МВД, он уверен в себе, деловит и очень активен.
Михаил Кречмар (далее М. К.): Что у вас с закреплением угодий в округе?
А. К.: Вы называете его по-старому – сейчас это не округ, а Таймырский район. Причём имейте в виду, что административно Норильск – не Таймыр, это город краевого подчинения Красноярского края. Столица Норильска – Дудинка.
М. К.: Ну и район у вас – как совместная территория Франции и Германии.
А. К.: 900 тысяч квадратных километров. Здесь самый низкий процент закрепления угодий. Это Таймыр: значительные территории труднодоступны, населения нет, логистики нет, транспорта нет, большая площадь заповедных территорий. У нас здесь самый крупный заповедник в Российской Федерации – Большой Арктический. Есть второй – это Таймырский, здесь несколько участков. И Путоранский заповедник. Итого три заповедника, огромных по площади. Путорана вообще считается в Евразии чуть ли не самой малонаселённой площадью. Заповедники эти организовывались ещё в советское время. В последние годы близость крупных городов начинает влиять, логистику помаленечку подтягиваем, туризм начинает шевелиться. Туризм дорогой, но и сезон короткий очень.
Продолжаем знакомство с Норильском в Объединённой дирекции государственных заповедников Таймыра. К сожалению, руководителей и научных сотрудников мне встретить в дирекции не удалось. И это правильно: летом сотрудники заповедника должны быть в заповеднике – в поле! Но Объединённая дирекция предоставила свою площадку для нашей встречи с охотпользователями, а отдел департамента воспользовался случаем, чтобы наградить наиболее активных производственных инспекторов.
Виктор Юрьевич Держо: Я производственный инспектор в закреплённых охотничьих угодьях, много езжу, путешествую, работаю, плотно общаюсь с государственными секторами, пытаюсь для себя новую дорогу открыть в жизни, разобраться как в природной отрасли, так немного и в законодательстве. Здесь, на Таймыре, был как в стороне озера Пясино и за Пясино, так и в стороне Мелкого и Глубокого озера. Взаимодействие с районом, общественностью, организацией охотников и рыболовов у государственной инспекции проходит очень хорошо. Всё время совместные рейды по поводу популяции животных. Северного оленя, который был раньше главным охотничьим видом, я здесь не видел ни разу. На моей памяти здесь, на участке возле Норильска, их и не было. Они где-то далеко, на севере. Да и становится их всё меньше и меньше.
Есть зачастую медведь, есть росомахи, волк, песец, заяц, куропатка, утка, гусь. Охотники сейчас стали намного дисциплинированнее, начали уважать природу, перед выстрелом думать, что они делают, стоит стрелять или не стоит. Для этого, конечно, проводится большая работа. Инспекция – это не только карательный орган, который может лишь наказывать, так что охотники из-за этого стали бояться что-то делать. Инспекция – это и профилактический орган, который объясняет правила охоты, права и обязанности. Люди с пониманием относятся к профилактической работе охотинспекторов. Мы надеемся, что всё-таки популяция дикого северного оленя и остальных животных будет не в упадок идти, а, наоборот, прибавляться.
Всё меньше и меньше оленей. Запомним.
Вадим Геннадьевич Черкасов (далее В. Ч.:), председатель общественной организации охотников и рыболовов города Норильска: Площадь у нас 500 с чем-то тысяч гектаров : 385 вокруг Норильска и плюс ещё Север. Девять производственных инспекторов. Если до 2014 года было около 3−4 тысяч членов общества, то теперь 500−600 максимум набирается. Причины сокращения? Ужесточение законов об оружии. Взрослые охотники кто умирает, кто выезжает отсюда. Молодёжь сильно не охотится здесь.
А. К.: А обустройство вы не делаете вообще? Балки какие-нибудь, услуги какие-то продаёте?
В. Ч.: Нет, мы услуги никакие не продаём, мы просто на нашей территории даём разрешение на охоту, путёвки.
А. К.: Какие проблемы для общества видите сами?
В. Ч.: Проблема – это медведь. Большая проблема. Нужно решать с разрешениями на медведя, чтобы как-то его численность уменьшить, чтобы он не выходил в город. Ну и патроны дорогие, очень. Гладкие. Цену материка на три умножайте сразу.
Мы выезжаем на инспекторскую проверку на удалённое озеро Собачье, расположенное в плато Путорана, – километров двести со всеми кривунами. По дороге встречаем как минимум пять турбаз различной степени оснащённости. Техника – аэролодки, водомёты, пролетают гидропланы, маломестные вертолёты. Территория «Норникеля», объясняют инспектора. Много богатых людей, которые могут себе это позволить.
На озере тоже останавливаемся на солидной рубленой двухэтажной базе. Электричество от генератора, ассортимент рыболовных снастей как в очень хорошем фирменном магазине. На другом берегу начинается территория Путоранского заповедника. Николай Мальцев (далее Н. М.) там два года назад прожил три недели.
А. К.: Как там бараны?
Н. М.: Не видел, они ближе к другому краю или в центре. И не сказать, чтобы их здесь было много.
Это да. Несмотря на фантастически красивые пейзажи, понимаешь, что Таймыр биологически очень и очень беден: слишком далеко на Севере, вечная мерзлота, мало солнца…
Н. М.: Жизнь здесь летом сосредоточена на тундровых равнинах, где гнездятся водоплавающие и сопутствующие им птицы. Или прямо там, где проходят многотысячные миграции северного оленя. Идёт олень – есть жизнь. Олень прошёл – тишина и на много десятков километров – никого.
Как мне это знакомо по Чукотке…
Норильск и вокруг – это всё-таки Западный Таймыр. Юго-Западный, я бы даже сказал. Но два часа на самолёте «Красавиа» – и мы попадаем на Таймыр Восточный, в посёлок Хатанга.
Хатанга и Котуй
Хатанга оспаривает звание самого труднодоступного и сложного для посещения места у Тикси. После Диксона это самый северный населённый пункт России. Однако и в Хатанге присутствуют туристы, правда проездом, точнее – пролётом. Люди летят на рыбалку на озёра Таймыра, на рыбалку и сплавы – на Анабарское плоскорье.
Вы не сможете представить себе Хатангу, если не видели Певек, Тикси, Чокурдах или Билибино. 2,5 тысячи жителей, бóльшая часть – бюджетники или многодетные семьи, живущие на пособие. Места работы очень ограничены: порт «река – море», аэропорт, поселковые и коммунальные службы. При этом зарплата в восемьдесят тысяч считается очень большой. А цены… Для примера: полуторалитровая бутылка минералки из Черноголовки стоит больше девятисот рублей.
Встречает нас в Хатанге инспектор Егор Сидоров – местный уроженец, сухощавый, уверенный в себе опытный человек. Нас сразу заселяют в большой (по меркам крохотного северного посёлка так и огромный) отель «Мамонт Инн». На входе предупреждающая надпись: «Отель без звёздочек». Гостиница вполне могла бы претендовать даже на звёзды – если б ей это было нужно. Но и цены там тоже звёздные – учитывая местоположение. Это, конечно, какая-то перестроенная общага, но оформлена прекрасно и обслуживание великолепное. Кормят завтраком, обедом и ужином – за доплату, но сытно и неплохо. Там же внизу объявление о том, что можно посмотреть подземный Музей мамонта.
Музей мамонта находится в выбитом в вечной мерзлоте леднике для заморозки рыбы и оленьих туш. Положил ему начало французский палеонтолог с явно выраженными авантюристическими наклонностями Бернар Бюиг, который и разместил там часть артефактов, например ледяную глыбу с вмороженными туда бивнями, про которую утверждается, что она скрывает целого мамонта (подсказка: не скрывает, глыба маленькая). Но вообще интересное место – с фотографиями аборигенов фотографа Михаила Вершинина и традиционной меховой одеждой аборигенов.
Бюига в Хатанге давно нет (да и не знаю, жив ли он сегодня, я его в конце 1990-х помню уже очень пожилым человеком), музей показывает нам местный житель Гамет ошу оглы Агамирзаев. Останков доисторических животных в здешних вечномёрзлых толщах пока полно, хотя часть местных жителей освоила добычу и вывоз мамонтового бивня за пределы района – как один из видов дополнительного заработка. (И всё равно таких масштабов, как в Северо-Восточной Якутии, этот промысел не приобрёл.) В музее вы можете полюбоваться на настоящую мумифицированную ткань мамонта, ископаемого бизона, доисторической лошади, а то и потрогать её. Иллюминация придаёт этому костехранилищу совершенно ирреальный характер.
Есть в Хатанге и ещё один музей – музей Таймырского заповедника. Экскурсию по нему проводит его сотрудница Евдокия Христофоровна Соченко (далее – Е. С.). Она коренная жительница, долганка, поэтому её рассказ в основном – про реальную жизнь её народа в наше время.
Е. С.: Мы ничего не производим, у нас ничего не растёт. Олень для нас – это было всё. Питание, жилище, транспорт. В 56-м году начались отстрелы дикого оленя. В 70-е годы, когда я жила в посёлке Хета, там отстрел по две тысячи голов на мясо шёл, пять бригад было. В бригаде человек по десять было. Пошивочные мастерские работали, они сдавали всё это в колхоз, шили одежду, отправляли куда-то на продажу. А сейчас, конечно, ничего нет, мы ничего сейчас не производим. Только котельные работают, школа, интернат, электростанции. Сейчас оленя не стало, все люди у нас без работы.
А. К.: А промысловиков не было – охотников, которые занимались пушниной? Сдавали, скажем, соболя, песца?
Е. С.: У нас соболя тогда не было. Соболь в стороне Якутии водился, на Попигае. Сколько себя помню, с 50-х годов, я не помню, чтобы соболя добывали, но в последнее время, наверное, лет 10 где-то, соболь появился, и добывают его, но продают в Красноярске. У нас пушнину никто с 90-х годов не принимает.
А. К.: А сейчас оленеводства вообще не осталось?
Е. С.: Забили последних оленей в 92-м году.
А. К.: А заповедник ведёт какие-то работы?
Е. С.: Здесь же научный сотрудник… Сбежал научный сотрудник. Раньше человек 70 тут у нас работало. Когда в 93-м году здание построили, из местного населения очень много научных сотрудников было. А сейчас знаете, у нас сколько сидит? Внизу нас, например, двое. Научный сотрудник единственный остался и два инспектора. Больше никого нет. Нет транспорта, абсолютно ничего не выделяется. Единственное – отопление нам оплачивают, ну и зарплата, конечно. Спасибо им. Контора у нас находится в Норильске, там комбинат им что-то может выделять, когда они что-то пишут, и нам тоже перепадает немного зарплаты.
На автобазе на окраине посёлка встречаем невысокого, уже в возрасте, мужчину, имеющего все следы аборигенного происхождения, – Егор Сидоров рекомендует его как сильного охотника. Зовут его Андрей Иванович Чуприн (далее – А. Ч.).
А. К.: Расскажите, пожалуйста, что здесь происходит с охотой-то? Родители, наверное, все охотились наверняка.
А. Ч.: Да, у меня отец охотником был, да и оленеводом. И председателем колхоза – имени Ленина. Было-то хорошо, намного лучше, чем сейчас. У нас охотничий был посёлок полностью. Была звероферма своя. Мы круглый год охотились. Ферму надо как-то содержать, зверей кормить. Охотились и рыбачили. Охотились в основном на оленя. Раньше, при колхозе, били оленя весной. В мае заезжали на тракторах, вот как лёд стоял ещё. Лёд уходил, сотрудники с фермы приезжали на больших лодках, неводники у нас их называют, и забирали мясо на ферму. Шесть бригад становилось на весну. А осенью у нас восемь бригад бывало. 50 штук бригада брала, иногда больше. Не набегаешься же постоянно. Это не на воде били, а на земле. Снегоходов не было, собаки только были. Я в шестом классе первый раз снегоход увидел.
А. К.: Из чего стреляли?
А. Ч.: В основном из карабинов Мосина. Раньше в колхозах же выдавали. Вот на бригаду 5−6 карабинов.
А. К.: Мне Егор рассказывал, что есть точки такие промысловые. Одна бригада на одной точке?
А. Ч.: По-разному. Обычно семья может сидеть на одной точке: сыновья, родня, дяди, зятья. Иногда 2−3 семьи.
А. К.: А точка это чисто охотничья или рыбалка тоже там?
А. Ч.: Да, рыбалка тоже. Они круглый год там. Осенью рыбачат, зимой охотятся, ну, в декабре уже все снимаются оттуда, а в марте обратно – куропаток начинают ловить. Потому что сдавали куропатку, песца, горностая.
А. К.: И когда песца принимать перестали?
А. Ч.: Ну вот как перестройка началась.
А. К.: А у оленя что шло в дело?
А. Ч.: У оленя? Да всё. Мясо, камус, шкуры. Камус сдавали, шкуры сдавали: их собирали, солили и отправляли куда-то на юг. Бутер только оставался, и то половина. Они вырезали бутер, и половина у нас на ферму уходила. Вон за посёлком, видишь, вышка стоит? Там озеро. Вот на этом озере постоянно раньше, когда олени были, забой был. У нас 7 бригад было оленеводов. Одно стадо – молодняк, второе – для забоя. И одно стадо отдельно было – это личное. Семьи по 20−30 оленей забирали и уходили на охоту отдельно, со своими оленями ездили. Бригады пораньше начинали кочевать, а потом забирали этих своих оленей и на охоту уезжали. В посёлке оставались только кочегары, дизелисты и женщины. Все на промысел уходили. Они и детей забирали. А сейчас что? Я уже забыл, как олень выглядит. Потому что нет его. А раньше, в начале 90-х, катера стояли, ждали, чтобы олень поплыл.
А. К.: А охотились на оленя как? Ну, на переправе – понятно. Он плывёт, ты его догоняешь, стреляешь. А я слышал, что на Западном Таймыре охотились на лёгкой нарте и могли на ней прямо нагнать и застрелить. То есть должны были быть обученные олени, пряговые, беговые, которые могут догнать «дикаря».
А. Ч.: Специально для этого оленей держали. 2−3 упряжки на всякий случай. У отца моего постоянно три упряжки было.
А. К.: Сколько в упряжку оленей запрягали?
А. Ч.: Если нарты отдельно – 3−4 оленя, если возишь груз, у нас балок 8 оленей тянуло.
А. К.: И с какой скоростью эта упряжка бежала, что догнать оленя могла?
А. Ч.: Олени, которые в упряжке, знают, как дикий олень от них пойдёт, сами. Они его наперерез брали. Или прижимают к лесу: «дикарь» в лес не пойдёт, когда его гонят.
А. К.: Песца как ловили? Пастями?
А. Ч.: Пастями, ну, потом капканы стали.
А. К.: А нож этот как долго у вас?
А. Ч.: Если не соврать, лет двадцать.
Тут Егор Сидоров не выдерживает и достаёт свои промысловые ножи. Из них очень характерные – для снятия камуса, с кончиком-«бусинкой». Мы же продолжаем разговор.
А. К.: У вас охотников сколько было штатных тогда в совхозе?
А. Ч.: 18 точек по три человека. Осенью они на песца приезжали и уезжали только в мае. Вообще, тогда порядок был. Когда бригады работали, когда на воде зверя били, бригадир приходил и говорил чётко: сегодня мы отстреливаем, например, 10 самцов, 5 важенок. Всегда это было точно. А сейчас на воде запрещено стрелять. Что в какой-то мере может быть неправильно. Потому что подранков сейчас уходит столько, что…
А. К.: А сейчас какое у вас оружие?
А. Ч.: «Сайга». Под 7,62×39. И дробовик, двенадцатый, ижевский, 27.
Да, грустное впечатление производят и сама Хатанга, и рассказы о былом оленьем изобилии. Но под конец моего пребывания на Таймыре судьба порадовала меня: нас с Николаем пригласил посетить туристскую базу «Котуй – Дом Тайменя» в низовьях реки Котуй её учредитель Павел Соколов. Это уже географически не Таймыр, хотя по-прежнему Таймырский район (вспомним снова про Францию и Германию вместе взятые). Это – один из полюсов недоступности на планете, Анабарское плато. Фантастически причудливый мир, мир вырезанных в известняке странных каньонов, каменных «городов» и высеченных ветром статуй – такой красоты, что захватывало дух даже у меня, человека, чрезмерно избалованного красотами береговых обрывов Охотского моря. А в этих каньонах несут свои тягучие, тёмные воды реки Котуй и Котуйкан.
На базу «Дом Тайменя» мы прилетели из Хатанги на вертолёте – час с небольшим сменяющихся ландшафтов: озёрной тундры, горной тундры, горной тайги, каменных россыпей. База выглядела совершенно цивилизованно – как продвинутый рыболовный лагерь в Северной Монголии или Канаде: отдельные деревянные домики для размещения гостей, кухня, баня, туалеты с фарфоровой сантехникой и смывом, электроснабжением от генераторов и вайфаем. На реке – несколько надувных лодок с водомётами, на каждой – гид-инструктор и пачка спасательных жилетов.
Мы с Николаем Мальцевым были на базе, разумеется, хоть и почётными, но гостями, ребята занимались клиентами – группой рыбаков, приехавших поймать мечту любого рыболова-спортсмена в мире, сибирского тайменя. Рыбалка происходит по принципу «поймал – отпустил». Впрочем, Николай поймал небольшого тайменя сразу возле базы, у места, где причаливают лодки (да и далее по ходу сплава ещё зацепил нескольких).
Погостив пару дней, мы выпросили у хозяев надувную лодку «Скаут» (с каким удовольствием я сел на банку этой, казалось бы, давно забытой модели) и сплавились семьдесят километров по Котую до конца каньона, где нас на моторной лодке подобрал Егор Сидоров. Как говорили в старину, «этот сплав будет удовольствием моей жизни». Котуй, очень сильная, но при этом весьма безопасная река, несла нас вниз со скоростью восемь – двенадцать километров в час, так что нам оставалось лишь слегка подгребать вёслами. Никаких комаров, прохладная солнечная погода и ясная светлая полярная ночь – среди самых красивых пейзажей, которыми только может одарить север нашей страны.
Оленей мы на сплаве тоже не встретили. Впрочем, мы знали почему: они находились в двух-трёх сотнях километров севернее – и пришли на Котуй только через две недели после того, как мы его покинули. Зато мы встретили волка. И как резюме биологической продуктивности Таймыра прозвучал наш с Николаем обмен наблюдениями:
– В итоге на семьдесят километров пути – шесть чаек, три ворона и две пары канюков.
– И ещё выводок синьги – четыре штуки.
Всё-таки Север продуктивным не бывает. Но рыба в реке водится действительно огромная.
Впечатления мои по Таймыру получились в самом деле отрывочные. И всё почему? Потому что нельзя объять необъятное. Надо будет ещё вернуться.
Все статьи номера: Русский охотничий журнал, январь 2026
