Сразу скажу, что всё написанное ниже – это просто мои воспоминания, а также эмоции и мнения, на этих воспоминаниях основанные. У каждого свои воспоминания о тех уже весьма далёких временах, а потому я ни в малейшей степени не собираюсь претендовать на истину.
Не собираюсь ни воспевать безоглядно «счастливое советское прошлое», ни хаять огульно «паршивый совок». Напишу всё так, как в памяти сохранилось.
В охоту все приходили по-разному. В основном под руководством старшего поколения: отцов, дядек, дедов. Иногда – соседа. Я же этой возможности был лишён. Деды оба погибли на фронтах Великой Отечественной войны, а отец охотником не был. Но чему быть – того не миновать. В раннем детстве, ещё и пяти лет не было, я заболел воспалением лёгких. Ставили мне горчичники, и чтобы я не орал и терпел эту сжигающую тело пытку сколько положено, отец читал мне вслух. Почему-то этим чтивом оказалась книжка Джона Хантера «Охотник». И описания охот, сам дух охоты вошли в меня и навсегда проникли в распаренную горчичниками детскую душу. Так что отец всё-таки оказался при чём…
А потом были рассказы бабушки о деде-охотнике и о его охотах, на которых она тоже несколько раз с ним бывала. И о муже бабушкиной сестры – тоже охотнике, и детская игрушечная двустволка-курковка, стрелявшая круглыми бумажными пистонами. А немного позже, уже в 1–2 классах школы, бабушка, сама хорошо стрелявшая и до войны имевшая значок «Ворошиловский стрелок», стала водить меня в тир и учить стрелять из «духовушки». Как сейчас помню, 3 копейки за две пульки, потом подорожало – 2 копейки за пульку. Учила правильно целиться, плавно нажимать на спуск. Над всем этим, конечно, можно снисходительно посмеяться: детские игры да забавы – кто ж через это не прошёл? Но теперь, вспоминая свои ощущения и мечты тех лет, я точно понимаю, что именно тогда заложилась глубинная основа моей будущей охотничьей и профессиональной судьбы.
А потом начал читать. Самыми интересными были книги про зверей и птиц и про охотников – прежде всего, конечно, В. Бианки и его «Лесная газета», рассказы и повести М. Пришвина, К. Паустовского, Е. Чарушина, Н. Сладкова. И сразу же хочу сказать, что ни у одного из этих истинно любивших, знавших и чувствовавших природу авторов охотник не выставлялся врагом природы. Охота и охотники у них всегда были естественной составляющей дела изучения и охраны природы. Позже – журнал «Юный натуралист» и научно-популярные книги Игоря Акимушкина, которые быстро сменили биологический кружок, полевые выезды и участие в экспедициях, потом биологическая спецшкола и уже специальные учебники. Биология-зоология…
А там, где полевая биология, там и маршруты, а в местах, где возможна встреча с опасным хищником, по правилам было положено иметь как минимум одну единицу огнестрельного оружия. Так состоялось близкое знакомство с неигрушечными ружьями и стрельбой из них. Это происходило до устрожения оружейного законодательства в СССР и введения обязательной регистрации гладкоствольного оружия, случившихся в 1975 году, поэтому никто не боялся дать курковку-одностволку ИЖ-17 14-летнему парню, если он уже проявил себя как ответственный пользователь оружия.
В те времена быть зоологом, ратовать за сохранение природы и охрану диких животных и при этом быть охотником было совершенно естественным делом. И тут не могу не помянуть с глубокой благодарностью человека, который окончательно переключил мой «внутренний датчик» на охоту, причём именно на правильную охоту. Я собирался поступать на биологический факультет Московского университета, а туда поступить в те времена было куда как трудно: 16 человек на место. Самым сложным экзаменом был самый первый – математика. На нём отсеивалось до 70% претендентов. Поэтому, готовясь к поступлению, я изо всех сил штудировал эту самую, столь ненавистную для полевых биологов математику. Усилий в рамках школьной программы было явно недостаточно, и приходилось прибегать к услугам репетиторов. И мой преподаватель-репетитор оказался охотником!
Очень скоро наши отношения превратились в товарищеские. Он стал для меня не просто хорошим преподавателем математики, сумевшим натаскать меня, абсолютно бездарного в математических и прочих точных науках, до уровня, достаточного для поступления в МГУ, но и Учителем в познании азов правильной охоты, уважения к дичи и добыче, к традициям охоты и к охотникам. Звали этого «страстного охотника и, следовательно, отличного человека» Эдвин Рудольфович Майер. Впоследствии Эдвин сменил должность научного сотрудника – математика в каком-то из НИИ на профессию охотоведа и многие годы работал сначала охотоведом, а потом и председателем Свердловского межрайонного общества охотников и рыболовов и членом Совета МООиР. В Край вечной охоты Эдвин ушёл в 2010 году в возрасте 75 лет. Рановато… Пока живу, вспоминаю о нём с благодарностью.
ТОЗ-66
Однако реальное, практическое становление вашего покорного слуги как охотника началось уже после окончания университета. Так сложилось, что во время учёбы на биофаке вступить в охотники не удалось. Но по окончании, работая по специальности, я развернулся вовсю. В НИИ, в который я пошёл работать после университета, был нормальный, хорошо функционирующий первичный охотколлектив. И у меня наконец-то появилась возможность вступить в охотобщество и, получив билет, превратить свои отношения с охотой из редких и кратких тайных свиданий, прерываемых длительными периодами воспоминаний и мечтаний, в узаконенные и постоянные.
Но не так всё сразу. В те времена для того, чтобы получить охотбилет, нужно было отбыть год кандидатского срока и по окончании его сдать экзамены по охотминимуму. За год кандидатства нужно было пройти не менее четырёх дней отработки. Эти строгости и ограничения, хотя в молодости и вызывали досаду, были, как я давно понял, делом правильным. Отсекались случайные люди, те, кто решение стать охотником принял спонтанно. Охотниками становились в основном те, кто действительно этого хотел. Написал я заявление о приёме меня в кандидаты, председатель коллектива его подписал, и поехал я в межрайонное общество, к которому относился первичный охотколлектив нашего НИИ. Приезжаю, захожу к охотоведу, и чуть на пол не сел от неожиданности. Передо мной Эдвин Рудольфович Майер! Радостно обнялись. Так начался мой довольно насыщенный год пребывания в кандидатах в члены МООиР. За этот год я несколько раз участвовал в учётах, в антибраконьерских рейдах, а также на курсах по подготовке к сдаче охотминимума сам провёл для кандидатов курс по биологии охотничьих зверей и птиц. Охотминимум, ясное дело, сдал без проблем.
Ура! Охотничий билет в кармане, и на ружьё накоплено целых 110 рублей – кстати, размер моей месячной зарплаты младшего научного сотрудника. Получение разрешения на покупку ружья – это была отдельная трагикомедия. Не буду её описывать, во-первых, потому, что уже раз описывал на «Русском охотничьем портале», а во-вторых, чтобы не нарваться на обвинения в том, что хаю «райские времена святого СССР». Замечу лишь, что от меня потребовали, помимо прочих бумажек, ещё и письменное согласие всех ответственных квартиросъёмщиков-соседей по площадке на то, что у их соседа будет ружьё.
О новом двуствольном ружье при имеющихся на это деньгах и помышлять не приходилось, и все мысли крутились вокруг комиссионного магазина, что располагался на ул. Соломенная Сторожка. Что брать из того, из чего можно выбирать? А вдруг попадётся со скрытыми изъянами? Я изучил всю доступную литературу по вопросу, как следует выбирать ружьё, как выявить скрытые недостатки, и прочее, и прочее… Допереживался до того, что всё это стало мне сниться. И приснилось мне, что покупаю я ружьё, беру его в руки и вижу, что держу в руках внешнекурковую горизонталку… От изумления я даже проснулся. Курковка? Такого, как я тогда считал, архаичного варианта я даже и в голове не держал. Усмехнулся, повернулся на другой бок и заснул.
А через день, получив наконец-то на руки разрешение, отправился я в комиссионный охотничий магазин. Магазин был набит оружием: тогда шла очередная кампания по выявлению и изъятию незарегистрированного, или как-то неправильно оформленного, или не так хранящегося оружия – многочисленные одностволки на стеллажах не помещались и просто были свалены в две кучи на полу. Но почти всё или мне не по деньгам, или ружейный хлам, или мне не надо: для себя я рассматривал только 12-й калибр. А из двустволок 12-го калибра в приличном состоянии моим финансовым возможностям соответствовали два ИЖ-54 средней потёртости и один ИЖ-26, но у него при внимательном изучении я выявил шат стволов. Оба «ижака» ну никак не ложились в руки. Вскидываю и так, и эдак – не моё. Расстроился. Ладно, думаю, времени много, приду через неделю-другую, может, что-нибудь путное появится.
Напоследок в сотый раз обвожу взглядом стеллажи и вижу, что на полу у стенки стоит горизонтальная двустволка, видимо только оформленная на продажу и ещё не нашедшая своего места на полке. Что за ружьё, непонятно: стоит скобой ко мне. Говорю продавщице, мол, покажите, пожалуйста, вот эту двустволку. А она в ответ: «Ой, да что вы? Это ж курковка!» А у меня внутри как будто что-то тихо звенит, и я: «Всё равно покажите!» Беру в руки и понимаю, что держу в руках ружьё из моего недавнего сна! Вот и не верь после этого в чертовщину. Штучная тульская курковка ТОЗ-66, по паспорту изготовлена в 1972 году, а стволы, судя по клейму, – в 1971-м. Цена – всего 72 рубля, так как в те времена в избалованной Москве курковки за достойные ружья всерьёз не считали. Состояние хорошее, стволы в идеальном состоянии. Держу в руках, и рукам радостно. Вскидываюсь – ложится как на заказ сделанная: ровно, с чуть приоткрытой планкой. Моя!
Бой дробью у ружья оказался отличный, пулей – немного похуже, но приемлемый. С тех пор служит моя курковочка мне верой и правдой уже 43 года. Много охот прошла со мной. Во многих экспедициях побывала. Утки, гуси, глухари, тетерева, рябчики, зайцы, кабаны, лоси, олени, косули – много чего добыто из неё. И медведей из неё брал. После приобретения ружья и началась моя настоящая охотничья жизнь.
Первые же выходы на охоту – начало сезона, охотили утку – показали, что влёт стрелять я не умею совсем. Но тут вновь пришла на помощь специфика позднесоветского жизнеустройства. Дело в том, что председатель первичного коллектива охотников и рыболовов в нашем НИИ одновременно был и руководителем профкома института. Он был настоящим охотником-любителем и душой болел за коллектив. С ним я поговорил насчёт того, чтобы как-то устроить обучение охотников стрельбе. В итоге профком института оплатил годичные договоры со стендом в Кузьминках и с пулевым тиром в олимпийском спорткомплексе в Битце. Патроны тоже оплатил. Это был праздник!
Жизнь берёт своё, и если в первых двух-трёх выездах на стенд и в тир участвовало человек по 10–12, то потом почти все отсеялись. В итоге практически всё оставшееся время стрелять на стенде ездили три человека: автор этих строк, ещё один молодой, одновременно со мной получивший билет охотник и наш более старший товарищ, ещё в ранней молодости ставший кандидатом в мастера спорта по стендовой стрельбе. Он-то нас в основном и учил стрельбе по тарелочкам. Уже на весенней охоте на вальдшнепа стало очевидно, что не зря ездил я на стенд и жёг профсоюзные патроны. И вальдшнепы, и вороны стали послушно падать после моих выстрелов.
И наступил следующий этап моего охотничьего становления – длительные экспедиции на Камчатку. Для работы мы получали научные разрешения на отстрел. В основном пернатых и в основном водоплавающих. Для науки брали пробы из желудков, кишечников и прочих внутренностей на предмет различных паразитов, а тушки, понятное дело, шли в котёл. Да и просто «на котёл» стреляли. Была и котловая лицензия на оленя. Несколько раз удалось взять глухарей, брал скрадом. Это была совсем иная охотничья жизнь – не подмосковная «тургеневская» охота. Дичи – масса, а ружьё постоянно с собой, так было положено по технике безопасности, ибо вокруг сплошь медведи. Мы работали у воды, в том числе и на лососёвых нерестилищах, поэтому встречи с косолапыми были постоянными. В периоды массового забора проб на нерестовых участках количество таких встреч доходило до 4–5 в день. Понятное дело, что ружьё приросло к плечу. И в лодке оно было постоянно со мной. Вот тогда я очень оценил курковку. Можно держать с патронами в патроннике, и это, пока курки не взведены, абсолютно безопасно: хоть об пень ею бей, не выстрелит. Курки тугие, сами по себе не взведутся, даже если задеть курком за что-либо. А вот предохранители у бескурковок сдвигаются легко, особенно в дюралевых лодках – там много есть за что зацепиться. Видел я, как случайно лодки простреливают. Слава богу, ни разу никто из людей или собак не пострадал.
Там, на Камчатке, я встретился с совсем другой, ранее известной мне только по описаниям охотой – промысловой. Приезжали мы в мае, а уезжали в конце октября, поэтому настоящей промысловой охоты на соболя и иную пушнину я не заставал, но конкретно в тех местах, где мы работали, не меньший, если даже не больший доход промысловикам давала ондатра, которой было полно. Мотаясь по местам взятия проб, я с напарником старался останавливаться в охотничьих избушках – сами промысловики их называли будками. В отличие от капитальных рубленых зимовий, предназначенных для зимнего промыслового сезона, это были дощатые домики, предназначенные для использования именно в период сезона на ондатру.
Охотники заезжали и промышляли, и были всегда рады моему появлению: «Привет, Лёха! Ты, как всегда, на три дня? Ну, тогда я ещё мордушек поставлю», – появлялась ещё пара рук, уже умеющая шкуру с «крысы» правильно снять, аккуратно отмездрить и натянуть на правилку. Долгими вечерами гоняли чаи и говорили за жизнь, за охоту, за проблемы, про то, что есть хорошего, и про то, что плохо в охотничьем хозяйстве. Помогал мужикам в обязательной, включённой в план-задание добыче медведей с последующей разделкой и вывозом в райцентр, в госпромхоз. В разбирательствах с медведями курковая тозовка сослужила верную службу. А помимо промысловой добычи были и два раза и вынужденные отстрелы, когда медведь лез в палатку, была и спортивная охота по приобретённой в госпромхозе лицензии.
Возвращаясь поздней осенью в Москву, я, тогда ещё холостой и бездетный, все выходные дни старался проводить на охоте. Это было просто: идёшь в охотобщество и берёшь сезонную путёвку без обслуживания. Стоила такая путёвка три рубля – меньше, чем бутылка водки, которая тогда стоила уже 4 рубля 12 копеек. Водка меня интересовала мало, а вот путёвки на охоту – очень. Удача сопутствует упорным. Я мерял ногами охотугодья, прислушивался, приглядывался, старался на практике применять вычитанное на страницах охотничьих книг и журналов. На своём опыте познавал, что правда, а что – пустое балабольство. Учился свистеть рябчиков, тропил зайцев. И начало получаться! На столе появились и запечённые рябчики, и тушёная в сметане зайчатина. А декабрь – это были коллективные охоты на лосей и кабанов, а несколько раз и на косуль. Попал я в команду, где в основном были мои одногодки из состава охотинспекции и рыбнадзора. Попал, честно скажу, по знакомству. Были среди них однокурсники и одноклассники. Попал в команду и прижился.
Тут сделаю маленькое отступление. Всё время, и в студенчестве, и после, став охотником, я доставал и изучал всю доступную мне охотничью литературу, и старую, и новую. Пособия по охоте на разную дичь, по уходу за оружием, по снаряжению патронов. А журнал «Охота и охотничье хозяйство» был для меня важнейшим источником информации. Такое сочетание теоретической подготовки и хороших возможностей для практики сделали из меня неплохого стрелка пулей из гладкостволки. В то время как раз появилась пуля Полева в своём первом варианте. Я о ней прочёл в журнале, и о чудо! удалось купить две коробки пуль Полева из одной из первых партий, появившихся в магазине при правлении Росохотрыболовсоюза, что на Головинском шоссе. Грамотная, по рекомендациям журнала тщательно выполненная пристрелка позволила добиться того, что на 70 м уверенно поражалась банка из-под тушёнки, правда, ружьё для пулевой стрельбы я приобрёл другое – вертикалку ТОЗ-34. Не раз прицельно бил лосей на дистанции, немного превышающей 100 м, что для гладкоствольного ружья редкость. Хорошая стрельба, неплохая физическая подготовка, особенно на лыжах, умение быстро и правильно разделывать туши добытых зверей привели к тому, что меня пригласили поучаствовать в товарных отстрелах. Так я ещё раз прикоснулся к зверовому промыслу.
А потом завёл лайку и, натаскав кобеля в соответствии с рекомендациями правильных книжек, начал пушной промысел в Подмосковье. В те времена это было не сложно. Нужно было подъехать в заготовительную контору, располагавшуюся на тогдашнем Птичьем рынке, и заключить с ней договор на сдачу пушнины. Делать это следовало без аванса. В таком случае никаких особенных обязательств на охотника не накладывалось: что добыл, то и сдал. А на основе бумажки-договора в обществе выдавали бесплатную путёвку на весь сезон до 28 февраля. Так начался беличий промысел. Мне откровенно повезло: я попал на годы пика численности белки. Пёс работал исправно. В хорошие дни белок я брал с десяток, а иногда и побольше. Два года подряд в ноябре-декабре я на белках делал по второй зарплате младшего научного сотрудника. Неплохо работал пёс и по лосям. С ним я всегда ходил в загон и нередко стрелял из-под него зверя прямо в загоне. Обычно так делали при товарных отстрелах.
Охотничье дело всё больше вовлекало меня. Чтение специальной литературы (а с популярной я уже давно перешёл на научную, охотоведческую), участие в мероприятиях по охране угодий и борьбе с браконьерством, охоты – любительские и почти промысловые, назовём это так, – всё это сильно повлияло на мой жизненный путь: я покинул академическую науку и перешёл работать в органы государственного управления в области охраны и использования ресурсов животного мира. Вопросы, связанные с охотой, из увлечения стали объектами профессиональных усилий.
А через два года СССР развалился, и жизнь круто поменялась. В самые трудные и голодные 1991–1992 годы семья – а уже были дети – выживала во многом за счёт выращиваемой на даче картошки и благодаря ружью, исправно добывавшему мясо.
С тех пор изменилось всё. И страна, и люди, и я сам. Охота поменялась очень сильно. Неприлично выросли цены на всё: и на путёвки, и на оружие, и на патроны. Да и охотничья одежда и обувь, даже вполне простые, не импортные, стоят бессовестных денег. Но многое изменилось и к лучшему. В советское время охотник-любитель, если он не был генералом или очень высокопоставленным чиновником, о нарезном оружии и мечтать не мог. Об оптике и подобных ей приблудах читали только в литературе. Поэтому некоторые виды охот для подавляющего большинства советских охотников были просто недоступны.Многие скажут, что в те времена, при Советах, было лучше. Не соглашусь: что-то тогда было лучше и проще, что-то лучше и удобнее сейчас. Единственное, что точно было гораздо лучше в те времена, – так это мы сами. Мы были молоды, и девки были молодые и сговорчивые, а мы – крепки здоровьем, ого-го! Только держи!
В каждом времени страны и в каждом нашем возрасте есть свои привлекательные стороны. Вот на них и надо сосредотачиваться. Я – на охоте, на друзьях-охотниках, на том, чтобы иногда делиться опытом с идущими нам на смену. И сам пытаюсь расти в своём увлечении и развиваться как охотник, хотя уже не так бойко, как в молодости. Надеюсь, что ещё много раз охотничий фарт повернётся ко мне лицом. А для этого много не надо: не бояться новых знаний и нового опыта на практике и ходить по угодьям ногами, ходить много, и в сапогах, и на лыжах. Ходить, смотреть, слушать и анализировать. Вот тогда и будет удача!
Все статьи номера: Русский охотничий журнал, февраль 2026
