В мае 1941 года мой папа, А.В. Сергеев, окончил Харьковский мединститут и был распределён в Читинскую область в горбольницу Балейского района. «Больница» представляла собой небольшой барак, где раньше располагалась медсанчасть, и даже по меркам того времени условия для нормального стационара были так себе.
За короткий период забайкальского лета папа (он был назначен замглавврача, но потом практически сразу начал исполнять обязанности ушедшего на фронт главного) сделал две вещи, которые не просто превратили горбольницу в Балее действительно в больницу, уже зимой разместившую в 1,5 раза больше коек, чем в принципе было рассчитано, но и определили дальнейшую его судьбу. Две вещи – это полноценное котельное отопление и подсобное хозяйство: огород, курятник. Потому что можно иметь врачей и операционное оборудование, но если в палатах на окнах лёд, а медперсонал и больные полуголодные, о каком лечении может идти речь?
В итоге в первую же военную зиму больница в Балее вышла на образцовые показатели по выздоравливаемости, а папа за организаторские способности был сразу назначен заведующим Балейским горздравотделом и с 1942 по 1944 год работал уже на должности главврача больницы. С зимы 1941 года он неоднократно подавал в облздравотдел рапорты с просьбой о переводе в армию (его родной брат прошёл всю войну с июня 1941-го по май 1945-го и встретил победу в Кёнигсберге в звании майора и в должности командира 896-го отдельного сапёрного батальона). Но папа в армию так и не попал, решение об отказе в мобилизации принималось на уровне высшего партийного руководства области: там считали, что на А.В. Сергееве держится всё здравоохранение важного района. Балей – это ведь золотодобыча, а золото обеспечивало лендлиз.
Охотиться папа всерьёз начал тоже в Забайкалье. Там охота была совершенно обычным занятием, среди мужского населения охотились и рыбачили практически все, не исключая и врачей. Ведь охота и рыбалка были значимым источником пропитания. Первым папиным ружьём была курковая «тулка». Патроны снаряжал сам. Или он где-то прочитал, или кто-то объяснил ему на словах, как это делать, но про первую свою охоту он рассказывал: «Подкрадываюсь я в камыше, в пяти метрах взлетают утки – бах! Бах! Утки улетают, я опускаю ружьё, а из стволов что-то в воду сыпется: буль-буль-буль… Дробь! Вместо пыжей натолкал газеты, вот дробь и перемешалась с порохом – что прокладки-то нужны, никто не подсказал». Потом как-то зимой он второпях не заметил, как ткнул эту «тулку» стволами в снег, и после дуплета стволы подуло. Не сильно, но, если присматриваться, было заметно. Старшие товарищи посоветовали продать это ружьё (16-го калибра) через комиссионку, а папе подогнали по случаю бельгийский «браунинг» 12-го калибра – самое популярное в Забайкалье охотничье ружьё того времени.
В 1944 году папу перевели в Читу главрачом уже областной больницы на 300 коек. Он женился на маме, Т.П. Корнаковой, заведующей хирургическим отделением, 1921 года рождения, также окончившей мединститут осенью 1941 года в Иркутске, ускоренный выпуск. Познакомились они годом ранее: во время командировки в Читу у папы случился острый аппендицит, едва не перешедший в перитонит. Его экстренно госпитализировали, а оперировала папу его будущая жена; на операционном столе, можно сказать, и познакомились. Расписались они зимой, и уже на следующий день папа поехал с мамой на охоту.
Он сам вёл машину – больничный газик (вероятно, ГАЗ-61. – Прим. ред.). Выезжали ещё по тёмному. Мороз – страшный, под –40. В машине стужа, окна замёрзли, едва-едва что-то видно. Мама в тулупах, валенках, дорога ледяная, 40 километров до места охоты ехали, как маме показалось, несколько часов. На самом деле меньше, конечно, но случись что с машиной, так и пропасть можно было: ни телефонов же, ничего, за всю дорогу туда и обратно ни одной машины не встретили. Но, слава богу, машина не сломалась. Приехали на место, съехали на поле – зимы в Читинской области малоснежные, – и по полю в дальний край. А там несколько берёз все в каких-то чёрных гроздьях – тетерева! И вот охота. Осторожно подъезжаешь почти в упор, метров на 30, но не прямо, а наискось. Не выходя из машины, только немного приоткрыв дверь, – щёлк из мелкашки, щёлк, щёлк! Самый нижний тетерев кувыркнулся вниз, за ним следующий, ещё один. Стая постепенно настораживается, головами вертит.
После четвёртого или пятого «щёлк» – на морозе выстрел почти не слышен – снимаются и перелетают на несколько сотен метров. И снова на берёзы. Стая большая – может быть, и сотня тетеревов. А папа уже аккуратно подъезжает и прямо через открытую дверь, не выходя из машины, подбирает больших чёрных птиц. Дальше всё повторяется снова, только с каждым разом тетерева всё беспокойнее, добыть с каждым подъездом удаётся всё меньше, и наконец стая снимается и улетает вдаль. А больничный газик, переваливаясь на ухабах, ползёт искать другую такую же стаю. Эту охоту мама запомнила очень хорошо, домой тогда привезли, по её словам, мешок тетеревов. Но себе оставили немного: дичь нередко раздавалась сотрудникам больницы, у которых мужчины были в армии, и на больничную кухню.
В Читинской больнице сложился свой охотничий коллектив. Самым опытным охотником был В.А. Коханский – выдающийся забайкальский хирург и организатор здравоохранения, заслуженный врач РСФСР с 1944 года. В Чите есть улица его имени. Вместе с папой, врачом-офтальмологом Читинской больницы П.В. Сивериным и больничным шофёром А. Солодухиным (Сашкой) они выезжали в августе на несколько дней на утиную охоту в пойму маленькой речки с бурятским названием Холерá (ударение на последнем слоге). В речке было полно хариуса – ловился на голый крючок, даже я ловила, когда меня как-то раз с собой взяли. Это уже в начале 1950-х, мне было лет 7 или 8… Извилистая пойма Холеры, текущей между сопками, зарастала камышом и осокой, вокруг было много маленьких озёр и окон воды.
Жили в балагане. (Хотя надо сказать, что часто, практически каждые выходные, вся компания уезжала в тайгу и с палатками, нередко семьями – особенно на сбор грибов и ягод, в процессе которого все мужчины тоже, конечно, охотились.) Уток на Холере было много. Охотились часто пешком вдоль речки, стреляли птицу с подъёма. У всех были собаки, у нас – сначала чёрный курцхаар Диана, потом чёрно-белый сеттер Тарзан. Диану все очень хвалили. С ней папа охотился ещё на бекасов, он был хороший стрелок влёт, и бекасов стрелять ему было интересно.
А ещё Диана была знаменита тем, что могла прямо с шипящей сковородки таскать жарившиеся котлеты. Из косули. Другой еды ни у кого не было – ели по большей части то, что добывали на охоте, ловили на рыбалках и собирали в лесу. Картошку ещё свою все выращивали, и её хватало до весны. Мясо иногда покупали на рынке, кур держали преимущественно ради яиц, а в магазинах, я помню, одна соль, сгущёнка и крабы. Зато всегда своя рыба (хариус, таймень, ленок, налим, окуни и щуки), дичь, кедровый орех, грибы, черемша и другие лесные деликатесы. Мы часто гостили у семьи Сивериных (они были намного старше папы с мамой). Традиционно приглашали они на запечённый в печке окорок косули – очень вкусный. А к нему подавали маринованные пучками яблочки-дичку. Они мелкие совсем, и вообще говоря, несъедобные. Но у Сивериных они получались удивительно вкусными!
Каких-то ограничений в количестве или по видам дичи, мне кажется, не было. Поэтому в сезон все запасали сколько могли сохранить, ничего не пропадало. Дичь перерабатывалась: что-то солилось, коптилось, мариновалось, закатывалось в банки, рыба зимой морозилась. Хранили потом всё на ледниках – холодильников же не было. Основная пернатая дичь была утки, рябчики, тетерева, глухари. Один раз папа подстрелил журавля, о чём потом долго переживал. В другой раз ему повезло добыть гуся: тоже шёл по пойме, и гусь поднялся с речки. Это был редкий трофей, и все его добычу высоко оценили. Ещё как-то раз папа привёз дрофу. А самым необычным его забайкальским трофеем стал камышовый кот манул, чьё чучело долгое время экспонировалось в Читинском краеведческом музее, может, оно и сейчас ещё там. В общем, охотился много и постоянно, и патроны мы снаряжали обычно всей семьёй. Также в течение сезона всей семьёй щипали добытых папой уток, причём пух и опушка пера шли на подушки. Подушек этих было понаделано великое множество, часть из них потом переехала с нами из Читы в Москву и служила чуть не до нынешнего времени.
Осенью и зимой компания ездила за козами – гуранами (сибирскими косулями). Папа рассказывал, что его нередко ставили на самые ответственные места (номера. – Прим. ред.), потому что он хорошо стрелял, а его «браунинг» имел крепкий бой. На коз охотились загоном, в перелесках и лесах на сопках. Козы были важной составляющей «продовольственной программы», это было ответственное дело, и новичкам или плохим стрелкам его не доверяли. Но, если заговорил папин «браунинг», все знали: добыча будет. Это ружьё, видимо, имело узнаваемый звук выстрела.
Гураны нередко бежали от загонщиков небольшими стадами, по нескольку штук. Стрелять надо было быстро, и пятизарядка тут была как нельзя кстати. Папа вспоминал занятный случай, когда в один загон, сам того не ведая, добыл трёх козлов тремя выстрелами. Это было в сопках, в сильно пересечённой местности, на бегу козы появлялись и исчезали на отрогах сопки. Первого козла он положил на месте, а вот второго стрелял в последний момент и не увидел, что попал. И когда ниже выскочил ещё один козёл, подумал, что промазал и это тот же самый. Выстрелил по нему «второй раз» и тоже не был уверен, что успел попасть. А потом, когда загонщики вышли к стрелкам и пошли смотреть, нашли всех трёх…
В 1960 году папу перевели работать в Министерство здравоохранения в Москву. Здесь он продолжал охотиться: весной и осенью на птицу, зимой ездил на загоны на лося, – но, видимо, после Забайкалья это было уже не то.
Все статьи номера: Русский охотничий журнал, февраль 2026
